Сломанный Свет - Нина Море
* * *
Ева. Аудитория 216. Зачет по «Правовым и этическим аспектам фотосъемки в условиях ЧС».
Погода испортилась за считанные часы. Тонкий ледяной дождь барабанил по крыше корпуса, где Ева сдавала курсовую преподавателю, чей голос был мягок, но неумолим, как канцелярский нож.
Она пыталась сосредоточиться. Искренне. Но мысли всё время уносились. В его сторону.
«Где он? Что делает? Думает ли обо мне? Хоть иногда?»
Преподаватель вернул ей зачётку с подписью, и Ева машинально поблагодарила, выходя из аудитории. На ходу накинула пальто, вытащила из сумки телефон — и в этот момент увидела его.
Кирилл.
Он стоял у входа, облокотившись на стену, одна нога чуть согнута, на спине — его старый рюкзак, немного потертый, как будто проживший с ним не один сентябрь. Куртка цвета хаки плотно облегала фигуру, подчёркивая широкие плечи. Ворот приподнят. Один рукав немного закатан, и под ним — чернильные линии татуировки, уходящие под ткань, как незавершённая история.
Он провёл рукой по волосам — темно-русые, чуть волнистые, доставали до плеч. Он выглядел так, будто только что сошёл с обложки журнала, но не глянцевого — какого-нибудь винтажного, где снимают "на плёнку", где каждый кадр про ощущение, про суть.
Он словно попал не в вуз МЧС, а в артхаусный фильм про студента, который спасает мир в свободное от учёбы время. Но что странно — никто никогда не заставлял его подстричься.
Она помнила, как ещё на первом курсе удивлялась этому — ведь в академии, где у всех короткие стрижки и строгие правила, длинные волосы были как вызов системе. Но у Кирилла было одно "но".
Ева не знала, что после той самой истории — с подвалом, с похищением, с тем, что он сделал, когда он был учеником, — имя Кирилла внесли в специальный реестр ведомства. Он не любил говорить об этом, но у него было почётное письмо, подписанное людьми с погонами, и "прямая благодарность" от министра.
А ещё — заключение от психолога: оставить волосы, как "часть восстановительного образа". Что-то про идентичность, про личные границы, про контроль над телом после травмы.
Ева знала только то, что Кирилл всегда был героем. Она с упоением вспоминала историю, как Кир, в тринадцать лет с друзьями гулял по району и услышал крики из старого заброшенного здания. Там подростки устроили тусовку, кто-то принес петарды — и начался пожар. Кир вытащил двоих: девочку лет десяти, которая пряталась под лестницей, и своего друга, который получил ожоги. Он действовал интуитивно: обмотал лицо курткой, пролез через пролом в стене и буквально вытащил людей на себе. Местные журналисты в очень скромной газете тогда написали: «Школьник спас жизнь ребёнку».
Кто-то из офицеров в шутку называл Кира "наш Рэмбо", кто-то — уважительно кивал, потому что знал, что он вытащил из огня не только себя, но и других. И хоть он сам ненавидел, когда на него смотрели, как на героя, — это давало ему чуть больше свободы, чем остальным. В том числе и право быть собой. Даже если это "собой" — с тату на запястье, кожаным ремешком на часах и волосами, которые ветер рвёт, как ленты.
«Ты даже не стараешься быть прекрасным,
— подумала Ева, глядя на недосягаемый образ —
Но ты прекрасный человек… Самый достойный!»
Каждый раз, когда она видела его — даже мельком — сердце делало неловкий кульбит, а внутри всё замирало, как будто мир становился прозрачным, и был только он. Она подмечала всё — движения, интонации, даже то, как он вёл разговор с другом, стоявшим рядом. Улыбка — сдержанная, чуть насмешливая. Потом — вдруг резкая смена: серьёзность в глазах, как будто он мог переключаться с мягкости на холод за долю секунды. Живая мимика... Характерная черта человека с высокой эмпатией.
И всё это было не показным. Кир не играл. Он просто был. Настоящий, живой.
Даже в моменты, когда он курил — с той самой ленивой, почти киношной манерой, прищурив глаза, склонив голову набок. Даже жест, когда он встряхивал спичку или прикрывал огонь ладонью, был каким-то манящим.
На его запястье сверкнули часы, ремешок кожаный, поношенный — и всё в нем было таким. Честным. Без пафоса.
Ева прикусила губу и отвела взгляд. Хотела остаться незамеченной. Но уже чувствовала — как в груди начинает гудеть та самая тревога, знакомая до дрожи.
Кир был прав… Она сходит с ума…
Этот парень был как наваждение. Как песня, которую ты включаешь на повтор, потому что не можешь насытиться.
И как каждый раз — ей хотелось запомнить его. До кончиков пальцев. Чтобы потом, ночью, когда станет особенно тихо, прокручивать эти кадры в голове. Снова и снова.
Но сейчас Кирилл был не один.
Света стояла рядом, близко. Слишком близко. Смех — звонкий, фальшивый, как звон бокала о кафель. Она что-то говорила ему, держа руку на его руке. Кирилл не отстранялся. Он смотрел на неё спокойно. Даже... мягко.
Сердце Евы ударило раз. Второй. Потом замерло.
Она сделала шаг назад. Прижалась к стене, словно скрываясь. Не из-за страха. Из-за стыда. Из-за осознания, что она — всего лишь незваный гость в его жизни. А Света — та, кто имеет право быть рядом. Нормальная… Адекватная… Не то что она…
* * *
Кир уже собирался уезжать к отцу. Давно не был. Как его остановила Света. Девушка, с которой они недолго встречались на втором, потом на третьем курсе. Спали несколько раз без обязательств. Но теперь она в прошлом, хоть и пытается выманить его на серьезные отношения. А теперь еще и совместная курсовая. Нужно договориться, где они с одногруппниками смогут собраться.
Света опять излишне громко смеялась, неуместно флиртовала, хватала его за его руку — он позволил. Не потому, что хотел, а потому что это было проще, чем снова объяснять, почему он не готов ни к чему. Проще, чем признаваться себе, что внутри него всё давно не так спокойно, как кажется снаружи.
И в этот момент — он её увидел.
Ева.
Она выходила из корпуса, как всегда — тихо, почти незаметно, в своём сером пальто и с платиновыми волосами, свободно спадающими на плечи. Он замер. Хотел было отвлечься, отвернуться, сделать вид, что не заметил… Но она уже смотрела на него.
И на Свету.
Глаза Евы — огромные, серо-голубые, всегда слишком открытые — потемнели. В них пронеслась вспышка боли. Боль — и пустота.
Она развернулась и побежала. Не просто ушла —
побежала
На