Лучше меня не найдешь - Елена Левашова

Как я? Да никак… Ощущение, будто все это не со мной происходит…

– Я в порядке, Тамара Игнатьевна. Рабочий момент.

– Рабочий момент – это когда скальпель затупился, – отрезает она. – А то, что было вчера, – подлость высшей пробы. Слов нет, одни эмоции…

– Мы так за вас переживали! – встревает Катя, в ее глазах стоят слезы. – Это же… это просто чудовищно! Ваша сестра… а муж… Как можно быть такими бессердечными?

– Тебе бы отгул взять, Кира. Отлежаться.

– Не могу, – я качаю головой, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. – Я сегодня утром была дома. Он… он сказал, что Миша мертв. Что от него даже жетона не осталось… И… Я должна быть благодарна за нового ребенка.

В лаборатории повисает тяжелая, как грозовое облако, тишина, нарушаемая лишь гулом холодильников.

Тамара Игнатьевна подходит ближе и ободряюще похлопывает меня по плечу…

– Он трус, Кира. А трусы говорят, что им удобно. Он мысленно похоронил сына, чтобы оправдать свою грязь и спать спокойно. Не позволяй ему хоронить и твою надежду. Ты мать, и твое сердце знает лучше, как поступать…

– Но это так больно… – шепчу я, и слеза все-таки скатывается по щеке.

– Конечно, больно! – подхватывает Катя, протягивая мне салфетку. – Кира Васильевна, если вам что-то нужно – только скажите! Мы все сделаем! Хотите, мы этого урода встретим после работы? У моего парня друзья такие… крепкие.

Я невольно улыбаюсь сквозь слезы.

– Спасибо, Катюша. Не надо. Я справлюсь другими методами.

– Правильно, – кивает Тамара Игнатьевна, сжимая мое плечо. – Бей их по самому больному – по кошельку и репутации. А мы тебя прикроем. Иди, умойся. А потом бери ножевое. Мы с Катей утопленником займемся.

Я киваю, благодарно глядя на них. Я вовсе не одна, нет… У меня есть крепкий тыл. И здесь, среди холодных столов и микроскопов, в окружении смерти, я чувствую больше жизни и поддержки, чем в собственной семье.

Иду в ординаторскую, умываюсь ледяной водой и смотрю на свое отражение.

Война началась, долгие родственники…

Глава 6.

*Кира*

Рабочий день пролетает в тумане… «Ножевое» оказывается простым – пьяная ссора, один точный удар в сердце. Наверное, и мое сердце подверглось такой же атаке, только словесной…

Я заканчиваю с документацией, когда в дверь лаборатории заглядывает Катя – вид у нее встревоженный.

– Кира Васильевна… к вам тут… мама ваша пришла.

Внутри все обрывается. Мама? Здесь? Она терпеть не может наше бюро…

– Я не могу ее принять, Катя. Скажи, что я на вскрытии.

– Я сказала… Она не уходит. Говорит, что будет ждать, сколько потребуется. Сидит в коридоре на скамейке. Тамара Игнатьевна пыталась ее выпроводить, так она чуть ли не плачет…

Я тяжело вздыхаю. Она не уйдет. Она устроит здесь сцену, и об этом будет гудеть все бюро.

– Ладно. Проводи ее в ординаторскую. Я сейчас подойду.

Я несколько секунд стою, прислонившись лбом к холодной кафельной стене и собирая себя по кускам. Надеваю маску непроницаемости.

Черт бы побрал любимых родственничков…

Мама сидит на диване, сжав в руках сумочку. Она выглядит измученной, уставшей… Наверное, всю ночь не спала, успокаивая Лену…

При виде меня она тотчас вскакивает.

– Кирочка, доченька! Я так волновалась, ты на звонки не отвечаешь!

Она пытается меня обнять, но я уворачиваюсь.

– Не надо, мама. Что ты здесь делаешь?

– Как что? – она всплескивает руками, и в ее голосе звенят обиженные нотки. – Я пришла с тобой поговорить! Ты вчера убежала, ничего не поняв! Мы же семья, мы должны держаться вместе, особенно сейчас!

– Семья? – я горько усмехаюсь. – О какой семье ты говоришь? О той, где муж спит с моей сестрой, а родная мать называет это «счастьем»?

– Не передергивай, Кира! – ее голос становится жестче. – Ты ведешь себя как эгоистка! Ты подумала о Лене? Она беременна, ей нельзя волноваться! Она всю ночь проплакала из-за твоей выходки! А Олег? Он же для тебя старался! Для всех нас!

Я смотрю на нее и не узнаю́. Каждое ее слово походит на ковыряющийся в свежей ране скальпель…

– Старался? Мама, он мне врал! Пять месяцев он врал, что ищет Мишу, а сам кувыркался с ней в постели! Как ты можешь его защищать?

– А что ему оставалось делать?! – взвизгивает она. – На тебя смотреть? Ты же иссохла вся от горя! Ты перестала быть женой! Ты только и делаешь, что страдаешь! Мужчине нужна забота, ласка, продолжение рода! Лена дала ему это! Она спасла вашу семью!

– Она ее уничтожила. А ты ей в этом помогла.

– Я?! – мама прижимает руку к груди, изображая сердечный приступ. – Да я только о вас и думаю! Я мечтаю о внуках! Мишенька… наш мальчик… его больше нет, Кира! Пойми ты это наконец! Нужно жить дальше!

– Он жив. Я это чувствую.

– Нет! – почти кричит она, и в ее глазах мелькает отчаяние. – Нет, Кира! Олег же ездил! В самом начале, один раз, он ездил по-настоящему… Нашел там одного командира, тот ему и сказал… Вся их группа попала под страшный обстрел, почти никто не выжил! Надежды почти нет, дочка! Почти нет!

От ее слов кровь стынет в жилах. Я смотрю на нее, не веря ушам... Значит, они… Они ВСЕ знали?! Скрывали от меня правду?

– Что… что он сказал?

– Сказал, что надежды мало, – всхлипывает мама. – Олег не хотел тебя ранить еще сильнее, он скрыл это! Чтобы уберечь тебя… Он решил, что лучше тебе ничего не знать и жить с призрачной надеждой, чем услышать страшную правду!

– Уберечь? – вымученно вздыхаю я. – Он услышал не «почти нет надежды», а «он точно погиб». И вместо того чтобы искать дальше, цепляться за один шанс из десяти, он побежал утешаться к Ленке?! Это ты называешь «уберечь»?!

Мой голос срывается на крик.

– И ты… ты знала? Ты все это время знала и молчала?!

Мама отшатывается, ее лицо белеет.

– Я… Олег сказал, что так будет лучше… Для всех… Мы решили, что этот ребенок… он поможет тебе пережить… Ты же не можешь больше родить, милая. Вот мы и подумали, что… Леночке нужно возвращаться в