Мертвая деревня - Полина Иванова

Я успеваю оставить Дарену на долгую память два неровных полумесяца прежде, чем он выбивает нож из моих ослабевших пальцев.

Сжимаюсь в комок из боли и страха, стараясь прикрыть живот… Но Дарен просто встает, отряхивается от снега и негромко говорит:

— Столько возможностей было прикончить тебя, как подзаборную шавку. Жаль, что не убил.

И уходит.

А я, захлебываясь морозным воздухом, смотрю ему вслед.

Светло-русые волосы его с каждым шагом покрываются сединой.

Плечи сгибаются под тяжестью прожитых лет.

Тыльная сторона ладоней покрывается пигментными пятнами и морщинами.

Кажется, сегодня, в Касьянов день, проклятье ведьмы нашло Дарена.

Сейчас

Зима подходила к концу. В этом году она оказалась короткой. Снег стремительно таял, искристыми сосульками свисая с покатой крыши. Солнце припекало, а в воздухе разливался теплый, особенный запах, какой всегда приносит с собой весну.

Аксинья, как солнышко, улыбкой освещала мою избу, в которой нас теперь жило трое: я, моя залетная птичка и Ждана. Вечерние посиделки в темноте под тусклый огонек лучины и громкие разговоры стали для нас обыденностью. Аксинья смеялась, и души наши оттаивали. Ни одной из нас так и не довелось быть матерью: Ждана оставалась невинной, а мое сердце все еще помнило, как под ним билась жизнь. Да только толку от этой боли, что так и не отболела? Аксинья же напомнила о том, какой могла бы быть наша жизнь, если бы нашлось в ней место для семьи.

— Мама Вета! — она влетела в избу запыхавшаяся, румяная, счастливая. — Весна скоро, мама Вета!

Я снова бросила взгляд за окно. Губы дрогнули в грустной улыбке. Скоро весна. А завтра — день, когда у моего желания выжить не осталось никаких причин, кроме мечты увидеть однажды, как в муках корчиться будет Дарен. Как боги заставят его сожрать свои внутренности, а после взойти на костер. Как гореть плоть его будет и не сгорать. И как в пламени этом я обрету покой и надежду, ибо и сама стоять буду рядом с чудовищем, что впустила в Сэтморт по глупости и злости своей.

— Завтра Касьянов день.

Ждана подошла неслышно. Теплые ладони опустились на мои вздрогнувшие от неожиданности плечи и притянули к себе. Тело, онемевшее от напряжения, расслабилось. И я сумела выдохнуть. Касьянов день. Очередной праздник. Очередной обрядовый день. Очередной повод для страха и ненависти.

— Еще одна возможность вывести Аксинью из Сэтморта, — вместо этого сказала я, отстраняясь от Жданы.

— Но разве он позволит?

Голос Аксиньи сорвался, а с лица схлынул румянец. Мы старались не говорить о Дарене без веской на то причины, но тревога не покидала ни одну из нас. Ждана начала все чаще постукивать ногой по полу, а я искусала все щеки в кровь. Аксинья же просто замыкалась в себе, и ни я, ни Ждана не знали, как ее расшевелить.

— И хотел бы помешать, но не сможет. Не в Касьянов день, — твердо вымолвила я, собираясь с мыслями. — Самое главное — не дать ему забрать тебя до полудня.

— А что происходит в полдень? — Аксинья тряслась от страха, но любопытство и сейчас взяло верх, вынудив ее подойти поближе и, опустившись на лавку, требовательно уставиться на меня в ожидании очередной интересной истории.

— Боги мало ведают о справедливости. Но и они не могут отказать истинно верующим и просящим.

— Так говорили деды наши и отцы. Так где они теперь, когда Дарен ногами проклятыми топчет землю нашу да кости, что под ней покоятся⁈ — резко выдохнула Ждана, выронив из рук кочергу. Та с громким стуком покатилась по полу. Мы переглянулись и криво улыбнулись. Уверена, каждая из нас вспомнила тот вечер, когда только боги уберегли Ждану от шрама от кочерги, брошенной моей рукою в подругу. Вечер, который изменил жизнь целой деревни.

— Так что все-таки происходит в полдень? — переспросила Аксинья, задвигая кочергу под лавку. Ее огромные глаза сверкнули в нетерпении. Кажется, она уже и забыла, что только что боялась завтрашнего дня.

Я присела рядом, тщательно расправляя на коленях подол сарафана. Ткань под пальцами никак не хотела разглаживаться и морщилась, как сморщилось со временем и мое лицо. Ждана опустилась напротив, подперев щеку рукой. Она знала обо всем, что сейчас произнесут мои губы. Да и как не знать, когда лишь этот день давал нам возможность выдохнуть и почувствовать себя живыми.

— После полудня в Касьянов день Дарен становится стариком. Дряхлым. Почти слепым. Слабым.

— И вы могли…

Аксинья осеклась и прикрыла рот рукой. Я знала о каждой мысли, что сейчас рождались в ее светлой головушке. И я не осуждала ее. Проблема была только в одном.

— Не могли. Лишь я могла в тот самый первый раз, когда это произошло. Но… Боги и правда мало ведают о справедливости и милости. А потом Дарен стал пропадать бесследно ровно на один день после полудня и на одну ночь, что следует за ним.

— А если…

Щеки ее покрылись лихорадочным румянцем. Глаза заблестели от предвкушения.

— Убить его? И ты готова поднять руку на живое существо?

— Но… но…

Аксинья растерялась. Я видела, как пальцы начинают нервно теребить подол, а зубы — покусывать нижнюю губу.

— Он чудовище, знаю.

Я накрыла ее пальцы своими, останавливая их бег.

— Но он живой, птичка. Если мы убьем его, то чем лучше будем?

— Это не твой бой, девочка, — сказала Ждана, ласково улыбнувшись Аксинье.

— Это не твоя ноша, милая. Мы сами справимся и выдюжим. А тебе бежать надо со всех ног из Сэтморта. Бежать и больше никогда сюда не возвращаться.

* * *

Утром ударил мороз. Я, стоя на крыльце, вдыхала стылый воздух полной грудью. На глаза от холода наворачивались слезы, а ресницы, белесые от инея, то и дело норовили опуститься. Вода, еще вчера капающая с крыши, застыла льдом.

Касьянов день. Время, когда все живое умирает в последний раз.

Приоткрывшаяся дверь стукнула меня по плечу. Ждана, зябко кутаясь в пуховый платок, неодобрительно прищурилась:

— Вета, у нас времени до полудня всего. Может, не стоит стоять столбом на крыльце? Ты бы еще хлебом да солью Дарена встречать вышла.

Моих губ коснулась грустная улыбка.