Фрагмент - Илья Гвин

Он держал нить. Не сильнее, чем вчера. Может, даже слабее. Просто без той злой хватки, от которой всё внутри сразу каменело. Где-то после седьмого удара сердца Ци начала тончать, и тело привычно подготовилось к срыву: плечи напряглись, дыхание стало частым и прерывистым, внимание вцепилось в линию Ци.

Нить не пошла дальше. Даже на миллиметр не продвинулась вперёд. Но на восьмом ударе сердца она не сорвалась сразу, а легла ровнее, будто в ней развязался маленький, никому не видный узел. На девятом всё-таки дрогнула, на десятом ушла в сторону, растворяясь в теле.

Ничего не открылось.

Крис сидел с закрытыми глазами. Победой это не было, конечно. До победы было далеко, смешно даже думать. Но и привычной пустоты после срыва не было.

Что-то внутри стало жёстче. Не уверенность. Скорее упрямство, такое, которое не просит разрешения.

Он лёг намного позже обычного. До глубокой ночи повторял одно и то же: средоточие, нить, стык. Перед сном снова подумал, что, если однажды получится, он не скажет сразу.

Ни Рейну.

Ни Дарну.

Ни Харну тем более.

Пусть увидят сами.

Если одного прорыва окажется мало и, чтобы показать свою силу, придётся принести что-то из руин, значит, он принесёт.

Крис не собирался уходить ночью. После разговора с Харном и того короткого улучшения у стыка ему казалось, что злости и надежды хватит ещё на год попыток. Но потянулись одинаковые дни, затем недели. Прошёл месяц, а Крис так и не сдвинулся с мёртвой точки.

Ошибок во время медитации стало больше. Нить снова срывалась на седьмом ударе сердца, будто недавнего улучшения никогда не было. Крис уже не просто стоял на месте, а словно скатывался назад.

Решение уйти в руины пришло без слов.

Позже он мог бы сказать, что лежал, всё обдумал и выбрал. На самом деле Крис просто смотрел в невидимый потолок, пока за перегородкой ровно дышал Кеш. Дом молчал, оба светила давно ушли, а где-то в стене тихо потрескивало остывающее после жары дерево.

Всё было своё: тюфяк, угол, даже тёмная щель между досками над головой, на которую он смотрел столько раз, что мог бы найти её пальцем с закрытыми глазами. И всё равно лежать здесь стало не по себе, как в чужом месте, куда тебя пустили на ночь, но утром всё равно попросят уйти.

Крис снова возвращался к одному и тому же: Харн, Рейн, чёртов стык, бесконечное «потом». Слово было мягким и удобным. Им взрослые закрывали всё, чего не хотели касаться сейчас. Потом поймёшь. Потом получится. Потом перестанешь быть слабым. Потом посмотрят на тебя, а не сквозь тебя. Днём можно было уйти в работу, в землю, в голос Барта, в любое дело по чужой просьбе. Ночью голова сама вытаскивала всё, что удалось спрятать за день.

«Дарнов довесок».

«Брак».

«Сам виноват будешь, если бросишь».

«Пусть сами заметят».

«А если для этого надо будет принести что-то из руин — значит, принесу».

Мысли ходили кругами, пока внутри всё не онемело. Даже злости почти не осталось, только тёмное, тупое чувство: если завтра опять будут поле, стык и молчание, если всё снова останется прежним, он просто не выдержит. Не умрёт и не закричит. Хуже — согласится с тем, что он пустое место. Тот Крис, которым он привык себя считать, исчезнет.

В какой-то момент он сел — не решил, не сказал себе: сейчас пойду, а просто сел, будто тело решило вместо головы, что лежать больше нельзя.

Подождал.

В доме никто не шевельнулся.

Крис нащупал башмаки, взял их в руки и вышел в коридор в носках, обулся уже там. Куртка-плащ висела у двери, старая, с потёртым воротом. Он накинул её и немного постоял, глядя на короткий хозяйственный нож, который держали рядом для верёвок и всякой мелкой работы.

Нож почти не годился для боя, но Крис всё равно сунул его за пояс. Рукоять тут же неудобно упёрлась в бок.

Он бесшумно приоткрыл дверь, по привычке потянув ручку на себя и чуть приподняв створку. На улице оказалось зябко. После жаркого дня ночная прохлада всегда накатывала внезапно. Небо было тёмным и усыпанным звёздами. Возле колодца что-то едва слышно щёлкало, в сухой траве возилась мелкая живность, а на другом конце деревни одиноко тявкнула и тут же умолкла собака.

Крис немного постоял в темноте, привыкая к слабому свету, и двинулся к калитке.

До западных ворот было от силы пять минут. Днём этот путь почти не замечаешь: свернул у невысокой ограды, протиснулся между домами, пересёк край площади — и уже выход. Но в темноте всё казалось другим. Стены словно выросли, шаги по пыли звучали чересчур громко, а привычный двор с бельевыми верёвками вдруг показался заброшенным.

Возле ворот было пусто. Да и воротами это место можно было назвать с натяжкой. Просто широкий пролом в стене с массивной деревянной створкой, которую на ночь лишь слегка прикрывали. Мало ли кто-то припозднится с поля или понадобится выйти за стену. Иногда здесь проходили стражники, а днём обычно скучал какой-нибудь парень с копьём. Сейчас вокруг были только камень, сухое дерево и сплошная темнота впереди.

Он шагнул наружу.

За окраиной сразу шли поля. Сначала виднелись уже убранные участки с торчащими колышками, дальше тянулась сухая трава, пересечённая канавами и усеянная валунами. До ближайших развалин было около четверти часа обычным шагом.

Крис помнил маршрут наизусть, ноги сами несли его в нужную сторону. За воротами он ненадолго замер. Тропинка вела прямо, а потом забирала левее к остаткам старой ограды. При свете солнца тут было невозможно заблудиться, но ночь стёрла все ориентиры и исказила расстояния. Знакомые камни казались чужими глыбами.

В этот момент он чётко осознал, в какую авантюру ввязался. Один, на втором слое, посреди ночи шёл в руины с хозяйственным ножом, которым и хлеб резать было неудобно. Любой здравомыслящий человек на его месте развернулся бы и пошёл спать.

Но Крис заставил себя сделать шаг вперёд. Ему было страшно идти туда, но остаться таким, как есть, казалось ещё страшнее.

Поначалу он взял слишком быстрый темп. Понял это по сбившемуся дыханию и по тому, как замельтешила земля перед глазами. Пришлось сбавить