Вязьма - 1941. Крах Тайфуна - Влад Радин

— Да-а, не устаю тебе удивляться твоим разносторонним талантам, Иван Степанович, ты, оказывается, не только фон Бока дурить умеешь. Ты ещё и поэтам сюжеты стихотворений подсказываешь! Да ещё и предлагаешь им готовые строчки из него.

— Да ладно тебе, Василий Данилович! Скажешь тоже. Один раз-то и вышло. Да и то, честно говоря совершенно случайно.

— Кстати, это стихотворение в большую печать может и не пройти.

— Это почему?

— За пессимизм.

— Ты и вправду так считаешь?

— Я-то нет. А вот цензоры могут и посчитать. Так что ты зря сказал Суркову снять посвящение лично тебе.

— Да ладно тебе, Василий Данилович! Лирическое стихотворение и посвящено мужику! А если и возникнут какие-либо трудности, то я думаю, вступимся за «Землянку»! Вступимся и защитим. Ты как сам-то думаешь?

— Ну, мне лично стихотворение очень понравилось. А если ещё и песня появится на этот текст, то вообще чудесно будет.

— Ну вот видишь! Тебе понравилось. Мне тоже. И бойцам очень понравится, я уверен. Гениальное стихотворение! Если даже Сурков ничего стоящего больше и не напишет, то всё равно слава ему обеспечена. Такие стихи и песни народными становятся. Их века помнить будут!

— А у истоков этой славы стоял командующий фронтом, генерал-полковник Конев Иван Степанович!

— Ну и ехидный ты Василий Данилович! Да, стоял. Иногда появится в нужном месте и сказать нужные слова дорогого стоит! Понятно тебе? Вот я сказал и появился очередной шедевр. Все довольны. В том числе и командующий фронтом. Отобрал, конечно, хлеб у Политотдела, каюсь, но что поделаешь?

Я вдруг подумал, что сейчас на моих глазах рождается великая военная советская песенная и стихотворная военная лирика. И тут же подумал, что у немцев за годы второй мировой войны так ничего подобного и не появилось. Нет, немецкие солдаты пели, конечно, «Лили Марлен» и тому подобные песни, но они созданы ещё в девятнадцатом веке. Ничего подобного советским военным песням, многие из которых пошли в народ, нацисты так и не создали. Хотя, наверное, старались. Но не всё подчиняется желанию. Весь огромный аппарат Геббельса в этом случае сработал вхолостую. Не это ли является прямым указанием на полную и даже какую-то мрачную духовную бесплодность режима Гитлера? А так же на то, что все войны, которые вёл он, являлись воистину и полностью чудовищно несправедливыми? Получается, нацисты в первую очередь, не смотря на все свои усилия, проиграли войну в духовной сфере! И кроме того, это прямо указывало на то, что как ни старались после 1991 года антисоветчики всех рангов, но советский строй имел свою опору в народе. Несмотря на все свои тяготы и, что говорить, местами и на чудовищные несправедливости. То, что это обстоит именно так, я видел даже на примере своего адъютанта. Вряд ли его отец-дворянин выбрал сторону красных в гражданской войне только из шкурнических соображений. Непохоже на это. Шкурник не воспитал бы такого сына. А в Игоре я не заметил пока никакого двоедушия и лицемерия. Советскому строю он был предан, как говорится, до мозга костей. Совершенно искренне. И не походил он на человека, оболваненного пропагандой (хотя влияние пропаганды я не отбрасывал до конца). Во всяком случае, он совершенно не был похож на зрителей многочисленных телевизионных полит-шоу, которые при случае превращались в разъярённых «теле-зомби», абсолютно не приемлющих аргументы противной стороны. Здесь в 1941 году всё было иначе. Хотя, наверное, имелись и оболваненные пропагандой. Вроде того самого Льва Флейшмана, одноклассника Никодимова о котором он рассказал мне. Да, наверное, потом этому человеку было очень трудно ощутить себя в шкуре отверженного. Но самое интересное, что вот сейчас если бы он был жив, то был бы в окопе. И дело даже не в том, что он еврей. На его месте был бы и такой же русский соотечественник, испытавший точно такую же несправедливость. В момент начала гитлеровского вторжения все обиды и память обо всех пережитых несправедливостях мгновенно исчезала из головы этих людей. И в этом заключалась пока непонятная мне сила Советского строя.

— Ну что, Пётр Петрович, что случилось? — отчитывал я Собенникова, — ещё совсем недавно боевой генерал был, а сейчас что? Ни рыба, ни мясо. Почему в полосе твоей армии так вяло и, я бы сказал, безобразно ведутся окопные работы? И это при том, что по данным разведки на Малоярославецком направлении ожидается один из главных ударов немцев. Я проехал сегодня по расположению твоей армии и чуть за голову не схватился! Траншей в полный профиль почти нет, проволочных заграждений тоже. Ходы сообщений не отрыты. Бойцы в полный рост передвигаются! Мины так, кое-где понатыканы. Немцы скоро перейдут в наступление, а у тебя что? Какая-то богадельня, а не полоса обороны! Чёрте — что у тебя творится, Пётр Петрович, чёрте что. Одно сплошное раздолбайство!

Я продолжал отчитывать стоящего передо мной на вытяжку Собенникова, а в то же время мне пришло в голову воспоминание о поездке в соседнюю тридцать третью армию которой командовал комбриг Онуприенко. Там дела обстояли едва ли не хуже. Вообще обустройство обороны в вверенных мне армиях велось, что называется, нога за ногу.

Мне давно хотелось заменить Онуприенко на посту командующего тридцать третьей армии. В той иной реальности он был снят с должности и заменён на Ефремова. Как-то не ладились дела на фронте у бывших пограничников, находившихся у меня в подчинении (за исключением, пожалуй, Масленникова), несмотря на то что Онуприенко, как и Ракутин, закончил в своё время Академию Фрунзе. Впоследствии, правда, Онуприенко дослужился до генерал-лейтенанта, но всё это было впоследствии. Сейчас же он откровенно не тянул должность командарма. Но вот на кого заменить его? Особенно если учесть ту роль, которой суждено сыграть тридцать третьей армии в ходе зимнего наступления? Кандидатуру Ефремова я отмёл сразу. Ни разу её не рассматривал. Хотя ему довелось и короткое время покомандовать целым фронтом. На мой взгляд, генерал, чьи приказания не исполняли подчинённые, и который так и не смог добиться должного авторитета среди них, никоим образом не подходил на роль командующего армией, которой предстояло сыграть очень важную роль в грядущих событиях.

— Вот что, Пётр Петрович, даю тебе на исправление текущего положения вещей срок в десять дней. Понял? Если через десять дней я увижу ту же самую картину, пеняй на себя. И я не шучу. Поверь мне. Ты не думай, что