Письма 1926 года - Райнер Мария Рильке

об особом мире, который, как у всякого настоящего поэта, составляют его произведения. Между тем под руками, в последовательности исполнения, задуманная статья превратилась у меня в автобиографические отрывки о том, как складывались мои представления об искусстве и в чем они коренятся. Этой работе, которую я посвящаю его памяти, я не придумал еще заглавия. Я ее еще не кончил»[457].

В 1929 году первая часть этой повести, получившей название «Охранная грамота», появилась в журнале «Звезда». В окончательной редакции читаем: «Область подсознательного у гения не поддается обмеру. Ее составляет все, что творится с его читателями и чего он не знает. Я не дарю своих воспоминаний памяти Рильке. Наоборот, я сам получил их от него в подарок»[458].

Одновременно с работой над «Охранной грамотой» Пастернак перевел на русский язык два Реквиема Рильке: «По одной подруге» (Пауле Модерзон) и графу Вольфу фон Калькрейту[459].

«Охранная грамота» была дописана в 1931 году, ее рукопись кончается письмом к Рильке — тем самым, которое Пастернак не успел написать ему при его жизни.

«Если бы Вы были живы, я бы написал Вам сегодня такое письмо. Сейчас я кончил «Охранную Грамоту», посвященную Вашей памяти, а вчера вечером меня просили из Вокса[460] зайти по делу, лично касающемуся Вас. Из Германии для посмертного собранья Ваших писем затребовали записку, в которой Вы обняли и благословили меня. Я на нее тогда не ответил. Я верил в близкую с Вами встречу. Но вместо меня за границу поехали жена и сын.

Оставить такой дар, как Ваши строки, без ответа, было нелегко. Но я боялся, как бы, удовольствовавшись перепиской с Вами, я не поселился навеки на полдороге к Вам. А мне надо было Вас видеть. И до этого я зарекся письменно обращаться к Вам. Когда же я ставил себя на Ваше место (потому что моя безответность могла удивить Вас), я успокаивался, вспоминая, что в переписке с Вами Цветаева, потому что хотя я не могу заменить Цветаевой, Цветаева заменяет меня»[461].

В апреле 1929 года в журнале «Красная новь» Пастернак публикует два стихотворения, обращенный к Цветаевой: «Ты вправе, вывернув карман...» и «Мгновенный снег, когда булыжник узрен...». Имя Цветаевой печатно не было названо, однако обращенность к ней недвусмысленно прояснялась литерами над первым стихотворением — М. Ц. Второе же, как и «Посвященье» 1926 года, представляло собой акростих. Пастернак продолжал стихотворный диалог с оставшейся в эмиграции Цветаевой.

В середине декабря 1931 года, выступая на дискуссии, организованной Всероссийским союзом писателей, Пастернак сказал, что «кое-что не уничтожено революцией» и что «время существует для человека, а не человек для времени». Прочитав эти слова Пастернака в отчете, напечатанном в «Литературной газете», Цветаева завершила свою программную статью «Поэт и время», над которой она в то время работала, следующим абзацем:

«Борис Пастернак — там, я — здесь, через все пространства и запреты, внешние и внутренние (Борис Пастернак — с Революцией, я — ни с кем), Пастернак и я, не сговариваясь, думаем над одним и говорим одно.

Это и есть: современность»[462].

И все же эпистолярный роман Цветаевой и Пастернака мало-помалу уходил в прошлое.

31 декабря 1929 года Цветаева писала ему: «Борис, я с тобой боюсь всех слов, вот причина моего не-писанья. Ведь у нас кроме слов нет ничего, мы на них обречены. Ведь всё, что с другими, — без слов, через воздух, то теплое облако от — к — у нас словами, безголосыми, без поправки голоса <...>. Каждое наше письмо — последнее. Одно́ — последнее до встречи, друго́е — последнее навсегда. Может быть, оттого что редко пишем, что каждый раз — все заново. Душа питается жизнью, — здесь душа питается душой, саможорство, безвыходность.

И еще, Борис, кажется, боюсь боли, вот этого простого ножа, который перевертывается. Последняя боль? Да, кажется тогда, в Вандее, когда ты решил не-писать и слезы действительно лились в песок — в действительный песок дюн. (Слезы о Р<ильке> лились уже не вниз, а ввысь, совсем Темза во время отлива.)

С тех пор у меня в жизни ничего не было. Проще: я никого не любила — годы — годы — годы. <...> Но это я осознаю сейчас, на поверхности себя я просто закаменела. <...>

— Борис, я тебя заспала, засыпала — печной золой зим и морским (Муриным) песком лет. Только сейчас, когда только еще вот-вот заболит! — понимаю, насколько я тебя (себя) забыла. Ты во мне погребен — как рейнское сокровище — до поры»[463].

25 января 1930 года: «Не суждено нам было стать друг для друга делом жизни, на Страшном Суде будешь отвечать не за меня (какая сила в: не суждено! какая вера! Бога познаю только через не свершившееся)».

В июне 1935 года в Париже на Международном конгрессе писателей происходит долгожданная встреча Цветаевой и Пастернака. Однако это событие, как и общение поэтов в Москве в 1939–1941 годах, принадлежат уже другой исторической эпохе, в которой высокая лирика агонизировала и иссякала в обстановке массового террора и приближающейся новой войны.

В 1943 году, оплакивая смерть Цветаевой, Пастернак писал:

На этой бесповоротно трагической оценке прошлого позволим себе окончить изложение переписки трех великих европейских поэтов. В ходе подготовки их писем к печати — сквозь детали биографий и личных отношений — все яснее выступала основная тема предельных возможностей лирического самовыражения и судьбы лирической поэзии как таковой.

В этой книге остались незатронутыми многие биографические и иные подробности, освещающие путь каждого из трех поэтов. Мы хотели лишь подготовить материалы, оказавшиеся в наших руках, для Светлого Суда, на который надеялась Марина Цветаева.

Бахтин M. M. Автор и герой в эстетической деятельности // Бахтин M. М. Эстетика словесного творчества. М., 1979. С. 148–149.

Здесь и далее угловыми скобками отмечены все сокращения и конъектуры в цитируемом тексте, а также — пояснения публикаторов.

Hulewicz W. Gespräche mit R. M. Rilke // Prager Presse. 1924. 30. November (Beilage «Dichtung und Welt»).

Пастернак Л. О. Встречи с P.-M. Рильке // Пастернак Л.