Танкист. 1941. Том 2 - Артём Март

— Может, кто еще голодный? — уныло пробормотал Гриша, показывая нам банку немецкой тушенки, и, тоже игнорируя Аркадича, — давай добьем, мужики?

— Педантизм убивает в человеке любое творчество и плодит стопроцентных исполнителей! — не унимался Аркадич. — Это же чистый фашизм на бытовом уровне! И именно с такого невежества начинается фашизм экономический, а затем и политический!

Иван Назаров от такого заворота сюжета аж поперхнулся кипятком и судорожно закашлялся в кулак, а Лобов замер с поднятой ложкой, зыркнул сначала на Профессора. Потом на Гришу. И тихо сказал:

— Ну давай, вскрывай. Чего уж там?

Гриша пожал плечами и принялся открывать банку.

Я же лишь тихонько ухмылялся словам Аркадича и продолжил лениво пережевывать горячую пшенку.

Ну что тут сказать? Каждый на войне ищет любой способ оградить от нее свой ум. Закрыться, чтобы даже в таких страшных условиях остаться самим собой. Остаться человеком. Для кого-то это шутки и песни, для кого-то дурацкие беседы. А для кого-то…

Мысль моя вдруг прервалась и в голове внезапно всплыл образ Тани. Я вдруг вспомнил, что, сам того не подозревая, искал взглядом эту девушку, когда мы ходили к палатке санбата.

Однако медсестрички, к сожалению или к счастью, там не оказалось.

— Ну ты, старый, завернул! — рассмеялся Гришка, — знаешь, что я тебе скажу, а? По мне, так это не нашего ума дело. Какая разница, почему немец разрешил себя под фашизм свой подставить, а? Для меня главное, что он к нам пришел! И что он нас за людей не считает! А значит — его надо прогонять!

— Ну, — Аркадич задумался, — с этим не поспоришь.

Я выскреб со дна котелка остатки каши. Невзначай обернулся. И увидел, что к нам через лагерь решительно шагает Седой.

Я пихнул Ваню локтем. Он тоже обернулся. Вслед за ним на старлея глянул и Лобов.

— Прием пищи закончили? — сказал Громов, приблизившись. — Поднимайтесь. До распоряжения командира роты поступаем под начало зампотеха Ковалева.

Мы принялись вставать с бревна.

— Что, товарищ старший лейтенант, — устало сказал Назаров. — Отправят танки латать?

— Мы возвращаемся на высоту, — отрезал Седой. — Приказ уже поставили.

Я нахмурился. Мы с парнями переглянулись.

— А машина? — угрюмо спросил Лобов.

— Нет машины, — ответил старлей. — Идем пешком.

Подмосковный полдень слепил глаза едким, белым сиянием, от которого на изрытом воронками насте проступали глубокие, черные тени. Солнце поднялось высоко, пробиваясь сквозь тонкую пелену серых облаков, но над высотой все равно стоял колючий мороз.

Поле боя, еще с утра девственно белое, теперь было изрыто черными воронками разрывов. Тут и там стояли мертвые тела танков. Черные дымы, вырывавшиеся из их расколотых броневых корпусов, мерно тянулись к небу, рассеиваясь на высотном ветру.

Кругом, тяжело проваливаясь в вязкий снег, уже ходили другие безлошадные экипажи, санитары в заиндевевших халатах и угрюмые бойцы похоронных команд.

Они цепочками тянули за собой нагруженные брезентом волокуши, то и дело останавливаясь у раскиданных по полю тел.

Мы же только что вышли на опушку леса.

Старший лейтенант Громов шел первым, хмуро поправляя ремень выданного ему ППШ на замасленном плече полушубка.

Мы с Иваном Назаровым и Лобовым тоже получили пехотное оружие — два ППШ и Мосинку — и теперь топали следом, волоча на веревках двое саней-волокуш, которые нам выдали на ПТОРе.

— Повторяю боевую задачу, — глухо, со знакомой хрипотцой проговорил Седой, когда мы вышли из леса. — Ищем наших раненых, кого санитары в суматохе проглядели. Попутно осуществляем сбор трофейного оружия и осмотр уничтоженных наших и немецких танков. Нужно четко зафиксировать характер повреждений брони для зампотеха.

Все это он проговорил, даже не оборачиваясь на нас. Когда все же обернулся, то добавил:

— И ухо держать востро. Пехота ушла закрепляться далеко вперед. Поле пустое, так что в окопах или капонирах вполне могут действовать вражеские пехотинцы или снайперы. Всем всё ясно? Вопросы?

— Ясно, товарищ старший лейтенант, — отозвался за моей спиной старший сержант Назаров, поудобнее устраивая Мосинку на плече, чтоб не мешалась тянуть сани. — Вопросов нет.

— Понятно, — хмуро бросил Лобов. — Нет вопросов.

Седой глянул на меня, но я только кивнул.

А дальше началась работа.

Мы тащили сани, блуждая от танка к танку, Седой фиксировал в тетради машины, которые попадались нам на пути в нашей зоне ответственности. Попутно мы собирали трофеи. В основном это было брошенное немецкое оружие.

Добро почти сразу отправлялось в сани.

А вот раненых ни с той, ни с другой стороны нам не попадалось. Санитарные команды работали справно.

Мы поднялись выше и спустились в разбитую, наспех отрытую линию немецких траншей. Брустверы были перемешаны с грязью и завалены бревнами и прочим военным мусором.

На дне одного окопа синел брошенный пулеметный щиток.

Возле разбитого гнезда «МГ» Назаров остановился, присел на корточки перед телом убитого немецкого унтер-офицера и принялся аккуратно, без лишней суеты искать документы.

Его черные от мазута пальцы ловко расстегнули пуговицы суконного френча, вытащили солдатскую книжку, а вслед за ней из внутреннего кармана шинели на снег вывалился небольшой, тускло блеснувший латунный брус. Губная гармошка.

Иван замер, бережно поднял инструмент и с какой-то робкой, детской надеждой посмотрел снизу вверх на Седого.

— Товарищ старший лейтенант… Семён Афанасьевич, можно её себе взять? — тихо, смущенно спросил радист. — По уставу ведь…

Седой остановился, молча и устало посмотрел на латунный коробочек, поджал губы и едва заметно кивнул. Я, глядя на эту картину, невольно улыбнулся, перехватывая веревку саней.

— Ты у нас, значит, музыкант, Ваня? — спросил я негромко.

— Самоучка я, — Назаров робко улыбнулся, бережно обтирая латунь ветошью от грязи и пряча инструмент в карман комбинезона. — Уже полгода на фронте путевую гармонь ищу, и все никак. Пусть хоть эта, губная, будет. Вечером у костра попробую раскурить ее.

Мы двинулись дальше по колее, поднимаясь выше к пологому скату холма, и метров через тридцать уперлись прямо в обгорелый, страшный остов очередной тридцатьчетверки.

Зрелище было тяжелым.

Чудовищная детонация боекомплекта раздула корпус танка изнутри, каленые бронелисты пошли уродливыми волнами, а многотонная башня лежала метрах в пяти, глубоко уйдя в сугроб погоном вверх.

Но даже сейчас, даже на этой изуродованной башне отчетливо можно было увидеть номер машины — двадцать четыре.

Назаров тут же погрустнел,