Право сильного - Юлия Арниева

— Гипс.

— Кажется, да.

— Хм… я делал маски, когда был студентом. В анатомическом театре. Посмертные, для родни и для коллекции. Мы накладывали гипс на лицо, и он снимал все: каждую морщину, каждый рубец… — Моррис снова посмотрел на руку Барлоу, теперь уже совсем иначе.

— Погодите, — вмешался Радд. Он подошел к скамье и взял оставленную Моррисом тесьму. — Комом гипс не положишь. Обмажете руку целиком — получите тяжелую скорлупу, которая еще и треснет, если внутри останутся пустоты.

— А как?

Радд провел тесьму между пальцами, задумался и вдруг растянул ее перед собой.

— Полосами. Взять полотно, пропитать жидким гипсом и обматывать руку слой за слоем, с нахлестом. Полотно не даст ему треснуть, а сам гипс ляжет по руке и схватится одним куском.

Моррис уже смотрел не на Радда, а на руку.

— Ниже локтя и выше кисти. Пальцы оставить наружу — я должен их видеть.

— Оставим.

— И снять, — продолжил Моррис. — Если через три дня пальцы посинеют, я должен снять эту штуку сразу, а не посылать в Тетфорд за долотом.

Радд нахмурился, на этот раз надолго, затем взял со стола ножницы, посмотрел на них, раскрыл и снова положил.

— Сделаю другие. Узкие, с тупым концом снизу, чтобы можно было провести вдоль кожи и не порезать ее. Через два дня будут у вас. Если резать всегда по одной линии, оболочка раскроется, а потом, если понадобится, ее можно будет снова сложить вокруг руки и стянуть.

Они замолчали почти одновременно. Моррис смотрел на предплечье Барлоу, Радд — на тесьму в своей руке, и несколько секунд казалось, что оба уже мысленно делают то, чего еще никогда не делали в действительности.

Первым отступил Моррис.

— Нет.

Радд поднял голову.

— Что — нет?

— Я не стану этого делать. — Моррис отошел к столу и уперся в него ладонями. — Я не знаю, что будет происходить под этой оболочкой. Не знаю, станет ли она жать, когда высохнет, и что сделается с кожей, если она проведет под гипсом шесть недель, а меньше кости я дать не могу. У некоторых людей от извести за один день руки покрываются сыпью; отчего — не знаю, но видел. И главное, я не знаю, успею ли заметить беду. С лубком я в любую минуту распущу тесьму и посмотрю, что под ним. Здесь я этого сделать не смогу.

— Барлоу живет рядом, а не в восьми милях за Кроссингом, — проговорила я. — Что мешает вам смотреть на него хоть каждый час?

— Смотреть на что?

— На пальцы, которые вы только что велели оставить снаружи. Вы по цвету кожи определяете, достаточно ли к руке поступает крови; я видела, как вы делали это с Артуром, и вам понадобилось меньше минуты. Сыпь зудит, воспаление дает жар. Если вам хоть что-нибудь не понравится, у вас будут ножницы мистера Радда. Снимете гипс, осмотрите руку и, если понадобится, наложите новый.

Моррис ничего не ответил и посмотрел на Барлоу, который все это время сидел с рукой на колене и сосредоточенно нас слушал, понимая далеко не каждое слово, но прекрасно осознавая, что речь идет о его руке и, следовательно, о его будущем.

— Сет, вы все слышали.

— Слышал, сэр.

— Тогда я скажу прямо, а вы ответите, и любой ваш ответ меня устроит. Я хочу вместо дощечек наложить на руку оболочку из гипса. Никогда прежде этого не делал и не могу обещать, что она не повредит. Она может оказаться слишком тесной, может натереть кожу или вызвать сыпь, а я не сумею заглянуть под нее так легко, как под лубок. Если замечу неладное, сниму ее и вернусь к дощечкам, но день или два мы можем потерять.

— А если все пойдет как надо?

— Тогда кость не сдвинется ни на пятый день, ни на десятый, ни оттого, что вы повернетесь во сне.

Барлоу посмотрел на свою руку.

— А если оставить как теперь, сэр?

— Сегодня я снова поставлю кость как следует, и это будет больно. Потом наложу новый лубок, и следующие четыре недели буду ждать, не съедет ли он опять.

— А если съедет?

Моррис помолчал.

— Тогда придется ломать.

Барлоу медленно провел большим пальцем здоровой руки по краю скамьи.

— Я каменщик, сэр. У меня в этой руке вся моя цена. Криво срастется — возьмут раствор подавать, за половину денег, и то пока молодой. А у меня жена и трое детей. — Он поднял глаза на Морриса. — Кладите вашу штуку.

— Вы понимаете, что я за нее не ручаюсь?

— А за дощечки вы тоже не ручались, сэр. Они уж два раза съехали.

Моррис неожиданно рассмеялся, коротко и почти без веселья, но тут же оборвал себя и снова посмотрел на руку Барлоу.

Я оставила их втроем. Смотреть, как Моррис будет заново складывать кость, мне не хотелось, а помочь я уже ничем не могла, поэтому я вышла во двор, прикрыв за собой дверь как раз в тот момент, когда Барлоу глубоко втянул воздух и Моррис велел ему не двигаться.

После тишины приемной двор оглушил меня сразу всем. На крыше стучали молотки, кто-то перекликался с верхнего этажа, возле кухни звякнули ведра; пахло свежеструганным деревом, а от лавки напротив тянуло жареным луком. Последний запах оказался самым соблазнительным: время уже перевалило за полдень, и желудок немедленно напомнил, что после завтрака я ничего не ела.

Я успела обойти здание, посмотреть, насколько продвинулись кровельщики, и выслушать от старшего каменщика объяснение, почему еще два дня дождя обойдутся мне в лишние три фунта, прежде чем дверь лечебного дома снова открылась.

Моррис и Радд вышли почти одновременно. Оба вытирали руки, только Моррис делал это машинально, продолжая о чем-то думать, а у Радда на рукаве появилась новая белая полоса.

— Сложили, — сказал Моррис. — Держался хорошо. Не кричал.

— А вы?

Моррис покосился на меня.

— А я, миледи, второй раз обнаруживаю, что за много лет практики ни разу не задал себе вопроса, можно ли это делать иначе. Признаться, начинаю опасаться вашего общества.

— Мистер Радд опасается его с января.

— И, судя по всему, совершенно напрасно. Ему это, кажется, на пользу.

Радд ничего не ответил, хотя по тому,