Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

никогда не видел у Семёна бейджа. Ни разу. Старый халат, свитер, ведро, швабра, яблоки, тазики, солонка, рисунки, какие-то невозможные фразы. Но бейджа — нет. Раньше это казалось неважным. В больнице полно людей без бейджей, с чужими халатами, с именами, которые все знают и никто не проверяет. Но теперь отсутствие маленького пластикового прямоугольника на груди стало громче любых чудес.

— Вы говорили с ним? — спросила Анна Викторовна.

— Да.

— И?

— Он не отвечает.

— Удобно.

— Очень.

— Вы думаете, кто он?

Павел выдохнул.

— Не знаю.

— Врач не любит этот ответ.

— Человек иногда должен.

Она кивнула. Потом неожиданно сказала:

— Я не верю в мистику.

— Я тоже.

— Это прозвучало неуверенно.

— Потому что последние недели не помогают моей позиции.

Анна Викторовна посмотрела на свой телефон. Экран был тёмный. Она провела пальцем по краю, но не включила.

— Знаете, почему я такая? — спросила она.

Павел не стал уточнять «какая». Она бы всё равно не простила.

— Нет.

— Потому что в этой больнице хаос всегда прикрывается человечностью. «Пустите, он же родственник». «Разрешите, он же просит». «Давайте исключение, тут особый случай». А потом кто-то не проходит по коридору, где толпа. Кто-то цепляет капельницу. Кто-то приносит пациенту то, что нельзя. Кто-то устраивает сцену, и медсестра вместо работы успокаивает здорового человека. Я не против человечности, Павел Андреевич. Я против того, чтобы ею закрывали дыру там, где должна быть система.

— Я понимаю.

— Нет. Вы сейчас думаете, что я оправдываюсь.

— Немного.

— Тогда слушайте дальше.

Она поставила стаканчик на ступеньку.

— Двенадцать лет назад у нас в старом корпусе умер мальчик. После операции. Состояние было тяжёлое. Его перевозили по коридору, а там родственники. Не его. Чужие. Их пустили «на минутку», потому что одна бабушка очень плакала. Потом ещё двое прошли. Потом кто-то стал выяснять, где врач. Коридор забился. Каталку задержали ненадолго. Минуты на три. Может, это ничего не изменило бы. Скорее всего, не изменило бы. Но в медицине есть такие «скорее всего», на которых потом живёшь как на битом стекле. С тех пор я плохая женщина, которая не даёт детям сидеть на полу и родственникам стоять где попало.

Павел молчал. Он ждал за Анной Викторовной другую историю: про начальство, про выгорание, про семейную боль, про чёрствость. А получил мальчика в старом корпусе и три минуты в забитом коридоре. В больнице у каждого жёсткого правила когда-то было лицо. Потом лицо забывали, оставалось правило.

— Как его звали? — спросил Павел.

Она посмотрела на него. Глаза снова блеснули.

— Кирилл.

— Вы помните.

— Я всё помню. Это и мешает.

На лестнице стало холоднее. Павел подумал, что жалость к Анне Викторовне была бы ошибкой. Она не хотела жалости. Она хотела, чтобы кто-нибудь понял: её порядок тоже вырос из боли. Просто боль в её случае не носила шарф, не просила суп, не рисовала Бога. Она ходила с папкой, ставила подписи и запрещала сидеть на полу.

— Семён бы сказал, что дверь должна иногда открываться, — произнёс Павел.

— Семён не отвечает перед комиссией.

— Возможно, он отвечает перед чем-то хуже.

Анна Викторовна посмотрела на него устало.

— Вот. Уже совсем заразились.

Снизу послышался скрип ведра. Оба замолчали. Скрип приближался медленно. Через несколько секунд на лестнице появился Семён. Он шёл снизу вверх, с ведром в одной руке и шваброй в другой. На ручке ведра болталась красная бирка с надписью «Дверь». Увидев их, он остановился.

— Ночной совет директоров? — спросил он.

Анна Викторовна встала. В её движении тут же вернулась заведующая: халат застёгнут, плечи прямо, лицо собрано. Только глаза ещё выдавали лестницу.

— Семён, — сказала она. — У вас нет ставки.

— Это у многих проблема.

— Вы не числитесь в корпусе.

— В корпусе — нет.

Павел почувствовал, как что-то внутри стало очень тихим.

— А где числитесь? — спросила Анна Викторовна.

Семён поставил ведро на ступеньку. Вода внутри плеснулась.

— В местах ожидания.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Кто вас допустил к работе?

— Те, кто зовёт.

Анна Викторовна сжала губы.

— Это не ответ.

— Для отдела кадров — нет.

— А для вас?

— Для меня — да.

— Семён, — сказал Павел тихо. — Почему вас нет в списках?

— Потому что списки нужны живым, чтобы не потерять друг друга в бумагах.

— А вы?

Семён посмотрел на него. Потом перевёл взгляд на рисунок Сони.

— А я стараюсь не потерять вас без бумаг.

Анна Викторовна резко выдохнула.

— Я не могу держать в больнице человека, которого нет в документах.

— Не держите, — сказал Семён.

— То есть?

— Меня вообще трудно держать.

— Вы понимаете, что это учреждение?

— Лучше многих.

— Тогда соблюдайте порядок.

Семён посмотрел на неё без злости. Почти с нежностью.

— Анна Викторовна, ваш порядок спасает людей. Иногда. И калечит. Иногда. Как и чужая мягкость. Как и врачебная усталость. Как и сыновняя любовь. Как и материнский страх. В больнице нет инструмента, которым нельзя поранить, если держать его слишком крепко.

Она молчала. Павел видел, как эта фраза попала в неё, но она не дала ей распуститься на лице.

— Вы знали Кирилла? — спросила она вдруг.

Семён закрыл глаза на секунду.

— Да.

Павел посмотрел на него.

— Мальчика? — спросил он.

Анна Викторовна побледнела.

— Откуда?

— Вы же сами сказали.

— Я не говорила ему.

Семён стоял на ступеньке с ведром и шваброй. На стене рядом с ним висел детский Бог с длинными руками. Лампочка над площадкой мигнула, потом загорелась ровнее. Всё было обычным: лестница, бетон, запах пыли, ночная больница. И всё было невозможно.

— Он боялся, — сказал Семён тихо. — Не смерти. Что мама подумает, будто он ушёл, потому что она вышла в коридор за водой. Дети часто берут на себя странные обязанности. Даже там.

Анна Викторовна схватилась за перила. Павел сделал шаг к ней.

— Я не… — Она остановилась. — Его мать правда вышла за водой. На минуту.

— Знаю.

— Этого не было в документах.

— Многое не входит.

Она смотрела на Семёна так, будто в первый раз за двенадцать лет увидела не правило, а мальчика за ним. Потом