Маршрут без боли - Алексей Андреевич Корнелюк
Максим припарковался на свободное место у забора. Заглушил мотор. Машина ещё пару секунд дрожала, потом затихла. После всей ночи тишина стала огромной.
Навигатор сообщил:
— Вы прибыли.
Две секунды Максим смотрел на эти слова.
Вы прибыли.
Нет. Не совсем. Машина прибыла. Тело прибыло. Документы, сырники, огурцы, письмо отца, ключ и записная книжка — всё это приехало к серому зданию. А сам он ещё сидел, держась за руль, и не мог открыть дверь.
Потому что пока ты в машине, ты ещё едешь. Пока ты едешь, всё ещё может быть впереди. А когда выходишь, начинается то, от чего уже не свернуть.
Телефон завибрировал. Сообщение от Риты:
«Доехал?»
Он написал:
«Да. У больницы. Сейчас иду».
Потом Артёму:
«Я у больницы. Иду внутрь. Напишу после врача».
Ответ от Артёма пришёл почти сразу:
«Я здесь».
Максим прочитал. Два слова. Не «ок». Не «ладно». Я здесь.
Он взял сумку, документы, пакет с водой и салфетками. В кармане звякнул отцовский ключ на тринадцать. Брелок-руль тихо ударился о ключи. Максим открыл дверь и вышел.
Утренний воздух у больницы пах мокрым бетоном, хлоркой, сигаретами, кашей из столовой и страхом, который все старались не показывать, потому что вокруг и так понятно.
Максим закрыл машину. Посмотрел на старую голубую «семёрку». Она стояла среди чужих машин грязная, квадратная, упрямая, как кусок прошлого, который всё-таки довёз его до настоящего.
— Спасибо, — сказал он ей тихо.
Потом повернулся и пошёл к входу.
Автоматические двери приёмного покоя раскрылись с тихим шипением.
И дорога закончилась.
Но самое трудное, как он уже начал подозревать, часто начинается именно там, где навигатор пишет: вы прибыли.
Глава 13. Мам, я приехал
В приёмном покое пахло хлоркой, мокрыми куртками и человеческой беспомощностью, которую здесь старались оформлять по талонам. Свет был белый, плоский, безжалостный. Под ним все выглядели одинаково плохо: больные, родственники, врачи, мужчина у окна с перевязанной рукой, женщина в тапках, которая прижимала к груди пакет с халатом, и сам Максим — помятый, небритый, с сумками, документами и лицом человека, который всю ночь ехал к правде, а теперь не знает, в какой кабинет её сдавать.
Слева за стеклом сидела регистраторша. Возраст определить было трудно: может, пятьдесят, может, шестьдесят, может, она просто родилась сразу за этим окном вместе с печатью и привычкой не верить людям на слово. Волосы покрашены в тёмный каштановый, у корней седые. На одном глазу тушь размазалась, второй держался достойно. На столе стояли компьютер, стопка бланков, кружка с надписью «Королева офиса» и пластиковый контейнер с гречкой, который женщина ела прямо между фамилиями, анализами и чужими несчастьями.
— Мне к Коренёвой Тамаре Петровне, — сказал Максим. — Её вчера привезли с инсультом. Я сын.
Регистраторша перестала жевать.
— Паспорт пациентки.
Он сунул паспорт в окошко.
— Полис.
Полис.
— СНИЛС.
СНИЛС.
— Ваш паспорт.
Максим полез в карман куртки, потом в сумку, потом снова в карман. Сердце успело сделать несколько неприятных движений, прежде чем пальцы нащупали документ во внутреннем отделении. Регистраторша смотрела без осуждения. Она слишком много раз видела, как взрослые люди теряют паспорт в собственной одежде, когда кто-то близкий лежит за двумя дверями.
— Телефон, — сказала она.
— Мой?
— Нет, президента. Ваш.
Он продиктовал номер.
— Адрес фактического проживания пациентки.
— Улица Строителей, дом восемнадцать, квартира сорок два.
— Совместно проживающие?
— Она одна.
Женщина напечатала. Клавиши стучали быстро, сердито.
— Контактное лицо?
— Я.
— Другие родственники?
Максим задумался. Артём — внук, несовершеннолетний. Рита — бывшая жена, Тамаре Петровне не родственница, но иногда была ей ближе, чем он. Двоюродная сестра матери жила где-то под Вологдой и звонила по праздникам, чтобы обсудить давление и падение нравов. На бумаге семья выглядела гораздо меньше, чем в разговорах.
— Внук. Но ему двенадцать.
— Записывать не буду. Ещё кто-то взрослый?
— Нет.
Регистраторша на секунду подняла глаза. Не пожалела. Просто отметила что-то внутри себя: одна, сын из Москвы, приехал под утро, лицо плохое, документы привёз. Здесь людей читали быстрее, чем в паспортном столе, хотя говорили меньше.
— Подпишите согласие на обработку данных. Здесь. Здесь. И здесь.
— Я могу её увидеть?
— Сначала подпишите.
Максим подписал. Почерк вышел чужой, с кривыми буквами. Он вдруг подумал, что если сейчас понадобится подписать согласие на операцию, переливание, реанимацию, смерть, всё его право быть сыном сведётся к этой руке, которая дрожит над линией.
— У неё телефон разряжен, — сказала регистраторша. — Медсестра передала. Хотите забрать?
— Да.
Она открыла ящик и достала старый смартфон в потёртом чехле с изображением ромашек. Максим сам купил ей этот телефон два года назад, потому что прежний «уже стыдно людям показывать». Мать сказала, что новый слишком скользкий, слишком умный и вообще «в нём всё специально, чтобы пожилой человек почувствовал себя преступником». Чехол с ромашками выбрала сама.
Телефон был холодный, выключенный. На чехле в углу засохло что-то тёмное. Чай, грязь, может, кровь. Максим провёл большим пальцем, но пятно не стёрлось.
— Где её вещи? — спросил он.
— Пакет у санитарки в отделении. Верхняя одежда, сумка, ключи. Ценности по описи. Подниметесь — выдадут. Сейчас ждите врача. Вас вызовут.
— Сколько?
Регистраторша снова взяла вилку.
— Не знаю.
— Примерно.
— Молодой человек, у нас тут не шиномонтаж. Врач будет, когда закончит с пациентами.
Максим хотел сказать, что всю ночь ехал, что мать спрашивала, едет ли он, что он отказался от короткого пути, принял звонок, разговаривал с мёртвым отцом и вообще заслужил хотя бы примерное время ожидания. Но больница не знала его маршрута. Для неё он был сыном пациентки, который привёз документы и теперь должен сидеть.
— Хорошо, — сказал он.
Регистраторша кивнула на коридор.
— Скамейки там. Бахилы наденьте. Синие. Белые рвутся.
Он взял синие.
В коридоре стояли пластиковые стулья, соединённые металлической перекладиной. Такие стулья будто специально придумали, чтобы человек не мог ни удобно сесть, ни нормально встать, ни забыть, где