Русская Америка - Игорь Алмазов

Говорил он со мной по-латыни, медленно, старой семинарской латынью, и всякое слово выговаривал отдельно. Сперва он пошёл в кубрик и стоял посередине, втягивая носом воздух. Скородумов светил ему фонарём и держал фонарь так высоко, что сам стоял на носках и переступал с ноги на ногу. Старик велел открыть люки, все, и смотрел, как идёт по палубе свет. Щупал подвесные койки: сырые ли, тёплые ли. В гальюн он заглянул сам, нагнувшись, и смотрел в доски. Искал он одно, это я понял по тому, на что он не глядел. Нужны ему были жар и чёрная рвота. Мимо цинготных он прошёл, глянув на дёсны у первого и махнув рукой. Культю Фёдорова понюхал, наклонившись, и выпрямился, ничего не сказав.

— Чёрную рвоту я видел в этом заливе, — сказал он, не оборачиваясь. — Лет тридцать назад, на судне из Панамы. За сорок дней там вынесли двадцать два человека.

Под конец он взял за руку троих подряд, кто попался ему у грот-мачты: марсового, кока и Жуана, юнгу, взятого в Рио. Ни одного из них в моём списке не было. Он вынул часы, старые, луковицей, с секундной стрелкой, и считал, шевеля усами. Я стоял рядом и считал вместе с ним, молча, глядя на ту же стрелку.

— Семьдесят два, — сказал он про марсового.

Семьдесят два насчитал и я. У кока вышло восемьдесят, у Жуана — девяносто. Числа у нас сошлись все три. Жуан что-то сказал ему по-португальски, и старик в первый раз за всё время усмехнулся.

Тихонова он держал за подбородок дольше всех прочих.

За эти недели Тихонов осунулся, глаза у него запали, и глядел он мимо, когда задумывался. Такого на чужом рейде и я увёл бы с палубы первым. Старик поворачивал его лицо к свету, оттягивал веко большим пальцем и смотрел в глаза. На счёте до трёх взгляд у Тихонова ушёл и вернулся, и старик это поймал. Пальцы его на подбородке сжались.

Прятать я не стал.

— Это идёт у него изнутри головы, — сказал я по-латыни. — Жара у него не было ни разу. Провалы бывают на минуту, бывают и дольше. Правая рука слабеет, вот так.

Из папки Тихонова я вынул два листа: ранний и поздний. В качестве раннего я взял лист третьего числа, тот самый, которого Тихонов не помнил. Фёдоров был сделан на нём одной линией, твёрже, чем на всех прочих. На позднем линия у лица рвалась в двух местах и была начата заново, и правый край у всего завалился книзу.

Подбородок он отпустил. Старик взял листы и смотрел на них дольше, чем на Тихонова. Поднёс один к глазам, отставил. Поздний лист он вернул мне обеими руками, ранний сложил вдвое и убрал за обшлаг, к моей бумаге, и спрашивать меня не стал.

Всё это время Тихонов молчал и только сглатывал. Когда старик отошёл к Новицкому, художник придвинулся ко мне.

— Андрей Ильич, — сказал он тихо. — А сойти можно будет?

Я не ответил.

У кресла Новицкого старик остановился сам.

Хуже Новицкого на шлюпе не было никого. Кожа у него за эти дни стала серо-жёлтой, губы по краю синие, ноги в отёках до колена, и дышал он с натугой, часто, приподняв плечи. Ищи я заразу, я начал бы с этого кресла.

Объяснять я начал с трубки. Подал её старику и показал, куда ставить. Трубки такой он не видел. Повертел её, понюхал раструб и приложил к груди Новицкого, как я показал. Слушал он, закрыв глаза, и губы его шевелились.

— Перебои, — сказал я. — Считайте сами, по своим часам. Наперстянку он брал до нынешнего утра, порог я ставил — пятьдесят. В восемь было сорок восемь, и я её отнял.

Он считал, и я считал вместе с ним, про себя. Трубку он отложил и взял Новицкого за запястье, и держал долго, полную минуту и ещё одну. Новицкий глядел на него снизу и не мешал.

— Двое каноников в Лиме, — сказал старик. — Тот же пульс, та же вода в груди. Один умер у меня на руках прошлой зимой. Такое из-за моря не возят.

Бумага моя так и лежала у него за обшлагом. Решил он по пульсу под своими пальцами.

* * *

Срок снимали не разом, ступенями, так, чтобы ни одна ступень не походила на испанскую ошибку. Вечером береговая стража привезла первое. Воду брать под надзором, людей на берег не сводить. Ночью, при фонаре, пришло второе. Свежее разрешено с утра: зелень, лук, лимоны и мясо. Третьим пришло извещение, что капитана ждут в Лиме. Сверх трёх ступеней толмач прибавил два условия. Всякое утро, до подъёма флага, — лекарская бумага на берег о том, что жара на шлюпе нет ни у кого. С первой такой бумагой флаг снимут. Второе было короче. Воду и свежее отпускать под залог, серебром вперёд, и залог вернут в день ухода, ежели никто не помрёт.

Ошибки испанцы не признали. Они проверили. Головнин выслушал толмача у трапа, и я слышал, как он поблагодарил по-английски и велел Литке записать в журнал час.

Из всех трёх ступеней мне нужнее всего была вторая. Семерым моим цинготным предстояло идти до Камчатки, и переход этот выйдет длиннее всего, что мы прошли. Лук и лимоны я раздал им прежде, чем узнал про них кок. Лимонов я записал у Любушина три сотни, и он не спорил, только почесал пером за ухом. Луку — два пуда. Зелень шла как придётся, что привезут. Раздавать её я положил при себе, утром и в обед, по счёту, и в тетради против каждого из семерых отвёл пустую графу под дёсны на всякий день до Камчатки.

Новицкий в полдень записал сорок восемь, в восемь вечера — пятьдесят. Ночь он продышал сидя, и я сидел при нём на рундуке, покуда не пробило четыре склянки, и считал ему вдохи.

* * *

До света я прошёл кубрик с фонарём, от койки к койке, глядя, кто ворочается и кто сбросил одеяло. Спали все, и ворочались, как всегда, те же. Один, у самой переборки, спал, укрывшись с головой, хотя в кубрике было душно. Будить его я не стал. Утреннюю бумагу я написал после обхода, в три строки. Жара на сей день нет ни у кого. Число, двадцать первое февраля, пятое марта. Подпись. Шлюпка стражи забрала её