Танкист. 1941. Том 2 - Артём Март

— Он есть живой? — Фогель наконец сглотнул. Потом мрачно, зло констатировал: — Вы его пытать…

Я рассмеялся сдержанно.

— Какой пытать? Твой брат сдал тебя, как только ему показали миску горячей еды, — продолжал я, — и пообещали, что спасут его обмороженные пальцы, если он согласится говорить.

На лице гауптмана на миг вспыхнул настоящий ужас.

— Найн… — хрипло, растерянно выдавил он, а затем его черты снова ожесточились, и немец злобно сплюнул под ноги: — Ты лжешь! Ты всё врешь! Курт есть обер-егерь элитных горных частей! Он есть лучший стрелок полка, «Лис»! Айн Риттер дес Райхес! Он никогда не станет говорить с ваш комиссар! Никогда!

— Не веришь? — теперь я широко, почти беззлобно улыбнулся, поудобнее перехватывая наган. — Ну ничего. Очень скоро вас в Особом отделе бригады в один кунг посадят, там сам своего брата-снайпера и увидишь. Лично у него спросишь, почему он так легко и быстро предал свой великий рейх и своего братца в придачу. Так что не расстраивайся. Вам будет что обсудить. Если, конечно, разрешат.

— Вы его пытать! — повторил Фогель, и лицо его уродливо перекосилось от бессильной ярости, и он сделал судорожное движение связанными руками, такое, будто бы хотел одной только силой своей ненависти разорвать ремни. — Вы есть красный звери! Вы мучили его!

Я лишь сдержанно хмыкнул, качнув головой:

— Ну вот сам его и спросишь, как его «пытали», — рассмеялся я нахально.

Эти мои слова, моя абсолютная невозмутимость и насмешливый тон окончательно, с хрустом сломали гауптмана Люфтваффе. Он побледнел еще сильнее, его челюсть судорожно задергалась, а в серых глазах проступила такая страшная, черная солдатская мука, от которой он весь как-то ссутулился и будто бы даже уменьшился в размерах.

— Найн… Это есть ложь… — прерывисто, задыхаясь, забормотал он, мотая головой, словно оглушенный бычок. — Простой руссиш танкист… ты не можешь знать, что было на самом деле! Ты все врешь, чтобы я… — он стиснул зубы, опустив голову. — Курт не мог… Тот… Курт ист тот… Эр штирбт фюр михь… (Смерть… Курт выберет смерть… Он умрет за меня, но не предаст…)

Я просто равнодушно пожал плечами, пряча пальцы левой руки в карман полушубка:

— Увидишь, Фогель. Скоро сам всё увидишь.

Немец мне больше не ответил. Он просто стоял посреди ночного, мерзлого леса и трясся от холода, опустив голову. Не сразу, но я все же заметил, как гауптман шепчет что-то себе под нос на немецком, а зрачки его растерянно бегают.

Видимо, он не поверил мне. Вернее, поверил, ведь факты говорили сами за себя — его батарею смели так, как если бы досконально знали, где она располагается и куда в первую очередь направлены ее орудия.

Да только принять не смог. То обстоятельство, что он попался в плен, нанесло по его душе первый удар. А мои слова докончили дело.

Горделивый, надменный фашист, который кичился передо мной своим деланным бесстрашием минуту назад, теперь просто сломался.

И это было хорошо. Так его проще контролировать.

— Ладно, — проговорил я, кивая в сторону танка. — Хорошо с тобой болтать, фриц, да идти надо. Портки застегнул? Двигай давай.

Фогель помешкал немного. Зыркнул на меня затравленно.

— Ну давай, — подогнал я его наганом. — Шнеля. Хлоп-хлоп.

Он медленно, высоко поднимая ноги, чтобы переступить сухостой, пошел в мою сторону. Я сопровождал каждый метр его приближения стволом моего револьвера.

А потом вдруг хрустнуло. Хрустнуло, и Фогель застыл на месте, уставившись мне за спину.

Я нахмурился, мгновенно сообразив, что там кто-то есть. И кто именно это был, я тоже догадался.

— Тебе сказали отдыхать, Алеша, — проговорил я негромко, даже не поворачивая головы к Корневу. — Если Седой увидит, что ты тут, рытьем окопов дело не обойдется.

— П-просто… Просто уйди отсюда, Бронин, — проговорил Корнев дрожащим голосом, держа наготове свой наган. — Уйди и оставь мне эту фашистскую сволочь.

— Нет, Алеша, — покачал я головой медленно. — Фашистская сволочь пойдет со мной. И вернется в танк.

Корнев, застывший по голень в обледенелом снегу, не пошевелился. В призрачном, холодном свете пробивавшейся сквозь тонкую пелену облаков луны его силуэт казался каким-то неестественным. Признанным. Будто бы не принадлежащим живому человеку.

Фогель же, напротив, явно занервничал. Он чуть заметно пригнулся. Принялся топтаться на месте так, будто бы им окончательно овладела нерешительность.

— Возвращайся, — бросил я Корневу, быстро зыркнув на немца, продолжая его контролировать. — И мы все сговоримся, что тут ничего не было.

Корнев медленно опустил голову. Уставился на снег у себя под валенками. В темноте я не видел его лица. Не видел, но почему-то знал, что он хмурится, силясь сделать следующий, решительный шаг в этой нашей ситуации.

— Никто ничего не разберет, Бронин, — проговорил Корнев. — Мы просто скажем Седому, что застрелили немца при…

— При попытке к бегству, — перебил его я. — Я уже слышал эту твою песню от Назарова. Седой тебе не поверит.

— Ну и пусть не верит, — Корнев вдруг сделал шаг ближе. — Мне плевать. Хочешь не хочешь, а немец отсюда не уйдет.

Алексей набычился, набрался смелости. Сжал свой наган так крепко, что я даже услышал, как его рукоять тихо скрипнула в трехпалой стрелковой перчатке наводчика.

— Так что двигай отсюда, — он кивнул назад, в сторону танка.

— Нет, — коротко, но решительно отозвался я, мотнув головой.

— Я старший по званию. Это приказ.

— Я не позволю тебе совершить такую глупость, Алексей, — проговорил я и добавил в голос такого холоду, что Корнев даже отступил на полшага назад. Им вновь овладела нерешительность, которую он пока не мог побороть до конца.

От Назарова я уже слышал историю о том, как погиб экипаж Корнева. Слышал, и прекрасно понимал, что тут происходит. Видел, что сейчас Алексей на взводе. Что он не может разобраться в собственных мыслях. Не может понять, как относиться к тому, что произошло там утром, когда мы брали высоту. Не может понять, как относиться к собственному поступку, который он совершил, когда его экипаж погибал, слепо пытаясь спасти их подстреленного снайпером командира.

Корнев глубоко в душе понимал, что не может ничего изменить. А потому злился. Злился и пытался направить безрассудную свою злость на того, на кого мог