Русская Америка - Игорь Алмазов

у одного марсового. Мышцы бугрились на них от шеи до локтя. Плечо гребца я взял в ладонь и повёл его руку вверх и назад, и сустав пошёл свободно, во все стороны, как не ходит у нас. Мозоли у них лежали там, где у матросов их нет, на ребре ладони и у основания большого пальца. Спины у них были прямые. Колени же, после девяти суток в байдарке, веса не держали, и встать гребец мог, только опершись на весло. Ели они тут же, у огня, сушёную рыбу с нерпичьим жиром, и жевали медленно, глядя в огонь. В той жизни я видел такие плечи у гребцов на реке, у тех, кто гребёт с детства, и считал их породой. Здесь это была работа, двадцать лет весла. Рангоута у них не было никакого, и я, проходивший это море под парусами полгода, смотрел на эти плечи и молчал.

Двоих я отправил в амбар. У одного текло из уха, у другого кашель шёл с кровью, и щёки под загаром горели пятнами. Его я положил отдельно, в углу у окна, и велел Прошке поить больного из его же кружки и кружку ту не мешать с прочими.

К вечеру в амбар потянулись из селений. Шли женщины, с детьми на руках и за руку, шли старики, опираясь на весло, как на палку. Девочка лет шести держалась за ухо и не плакала, только глядела на меня снизу. Старика с гноем в глазах привела старуха, и она же, когда я спросил, где у них сын, махнула рукой в море. Мужчин в силе среди них не было ни одного. Всех угнали на промысел, до осени.

* * *

Головнин третий день сидел в конторе над книгами и спрашивал приказчиков поодиночке, при Муравьёве. Я видел их, проходя мимо крыльца. Выходили они от него красные и в дверях надевали шапку не сразу.

Двадцать третьего был праздник Вознесения, и за опись я сел только после обедни. Лобанов пришёл в склад, когда я писал четырнадцатую строку.

Встал он у ворот с непокрытой головой. Глаза у него были красные, и веки отекли, как отекают после бессонницы. Руку, которой он взялся за косяк, била мелкая дрожь, и он её не прятал. Дыхание я считал по привычке. Шло оно часто, двадцать раз на минуту.

— Три ночи не сплю, Андрей Ильич, — сказал он. — Как глаза закрою, так она на меня и смотрит.

Скородумов поставил свечу и вышел, не дожидаясь, чтобы я его попросил. Конторских я выслал за ворота сам, и Лобанов отошёл вглубь склада, к рогоже.

— Семнадцать лет вожу для Компании, — сказал Лобанов. — Думал, туда табак вожу да железо, назад мех. А возил вот это. Укладывал сам, в Кронштадте, в августе, по описи, и углы у них медью обиты, я ещё тогда подивился, что богато. Я их и подымал. Тяжесть в них ходила и плескалась. Я думал, вино посольское, в соломе.

Про ящик у ахтерлюка я промолчал. Лобанов постоял, глядя на банку под рогожей.

— Половину скажу. Места шли через Кадьяк. Лежать им здесь не велено было. Дальше их должны были отправить туда, где за такое платят по-другому и где русское судно не досматривают.

— Куда?

— Это вторая половина, Андрей Ильич. Её я не скажу. А в Петербурге…

На этом он остановился. Губы у него ещё шевельнулись, и больше ничего.

— Прощения я не прошу, — сказал он погодя. — Об одном прошу. Чтобы в бумаге имя моё стояло не там, где я в складе стоял.

— Обещать не стану, — сказал я.

Он кивнул. Пятнадцать капель опийной настойки я отсчитал ему на ложку тут же, на бочке, и он выпил их при мне и не поморщился.

— Спите нынче, Пётр Севастьянович.

— А писаря куда? — спросил он уже в воротах.

— Решать капитану.

Ушёл он, держась ближе к стене.

Вечером я передал Головнину слова Лобанова, как они были сказаны. Он выслушал и ничего не записал.

Потом я съездил на шлюп перенести цепь на новое звено и вернулся на берег затемно.

* * *

Семёнов заходил в склад по утрам, глядел на опись через моё плечо и уходил, вздыхая.

— Мне бы склад под рыбу, господин лекарь, — сказал он двадцать четвёртого. — Юкола мокнет. Вы бы поскорее писали.

— Пишу, как велено. По предмету на строку.

— Капитан приказчиков моих который день спрашивает, — сказал Семёнов, глядя на рогожу. — По книгам у нас всё сходится, до шкуры. А этих мест в книгах нету, и чьи они, не мне знать. Чья подпись, с того и спрос, я так разумею. — Он поглядел на часового у ворот и прибавил тише: — Склад-то мой. Двенадцатый год мой. А ключ нынче у вас.

Ответа он ждать не стал и дверь за собой притворил плотно.

Литке с Врангелем ходили на промер четвёртый день, и банок, положенных у Лисянского не там, у них набралось уже три. Опись в тот день шла по третьему месту. Скородумов читал нумера, я писал, и на двадцать первой строке он меня остановил.

— Не так, вашбродь.

Я писал «Пила ампутационная, рукоять костяная. Нумера нет». Место под нумер на ярлыке было чистое, и скипидаром от него не пахло.

— Нумер затёрт, — сказал он и поднёс свечу к ярлыку. — Вон пятно, и бумага по краю покоробилась. Дух выветрился, пятно осталось. «Нет» пишут, когда так пришло. Тут он был, и его тёрли.

Прав был он. Я подвинул ему опись и перо, и «нет» он зачеркнул одной чертой и надписал сверху своей рукой «затёрт», буквами, которые стояли всякая сама по себе. Потом расписался рядом и поставил час.

В пакле третьего места Скородумов насчитал гнёзд десять, по числу вмятин. Предметов я вынул из неё девять.

— Десятое пустое, вашбродь. Его тоже писать надо.

— Пустое?

— Вмятина есть, значит, лежало. Что лежало, то и пишут.

Спорить я не стал. Пустое гнездо я записал отдельной строкой, и под ней он расписался первым. Строку эту я перечёл дважды и ничего против неё не сказал.

Свечу он переставил ближе ко мне и спросил погодя, не глядя.

— А на что лекарю это всё писать, вашбродь? Головы да кости. Нам бы живых.

— Подпись моя под ними уже стоит,