Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 - Юрий Розин

Двенадцатый удар растаял над площадью, и площадь взорвалась гулом оваций и воплями.

Гуляли еще часа два. Сема где-то в толпе выменял свою шапку на пряничного медведя размером с Хоню и ходил с непокрытой головой, держа медведя под мышкой.

— Ты его есть будешь? — спросила Варя.

— Я его маме повезу.

— Он до Новограда не доедет.

— Доедет. Я его в корзину, в самый низ.

— В корзине к утру ничего не останется, — сказала Ася. — Я тебя знаю.

— Тогда съем сейчас, — решил Сема, признавая ее правоту и укусил медведя за голову.

Виктор к тому времени купил себе третье сахарное яблоко и ел его, глядя на ель.

Извозчика мы взяли у края площади. Варя уснула у меня на плече, едва сани тронулись, и до Замоскворечья не проснулась. В комнаты я внес ее на руках, а Сема нес ее ботинки.

Дом уснул быстро. Я погасил лампу, лег и сказал в темноту:

«Спокойной ночи, родная».

[Спокойной ночи, милый. Знаешь, что я хотела сказать тебе весь день? Я так рада, что хозяином стал именно ты.]

Я ничего не ответил. Положил часы на тумбочку, перевернулся, обнял Варю и тоже очень быстро заснул.

Отъезд мы решили отложить. Это предложила Варя за завтраком второго числа, глядя не на меня, а в чашку: раз уж все успокоилось, глупо было уехать, не посмотрев города. Виктор сказал, что ему в любом случае нужна неделя на здешние дела. Я не возражал.

Порядок установился сам собой. Виктор с утра уходил с папкой бумаг в банк или по делам и возвращался к ужину. Девушки уходили в город гулять. А мы с Семой обходили лавки.

Поставщиков нужно было искать, поскольку Навский и Устюгов сильно попортили мне цепь поставок, и Москов для этого подходил лучше любого другого города империи: здесь торговали всем, что можно было положить в ящик и отправить санями. Сема нес мой портфель с деловыми бумагами.

Заводить новые знакомства и наводить мосты оказалось довольно просто. Возможность вести дела с Грозовым мало кого отталкивала. Однако вскоре стало понятно, что все далеко не так просто.

Лавка инструментов на Пятницкой была сорок какой-то по счету, что мы посетили за эти дни. Хозяин, немолодой, с лупой на шнурке, показал мне резцы восточного стиля, о которых в Грозове я мог только мечтать, и мы уже перешли к ценам, когда он спросил, куда отправлять.

— В Грозов. Воронову, на набережную Тихого канала.

Он опустил лупу.

— Воронову, — повторил он. — Из Грозова?

— Именно.

— Вы — Петр Воронов?

— Я.

— Прошу простить, Петр Алексеевич. — Он отодвинул резцы к себе. — Отправить не смогу. Вы, как я слышал, перешли дорогу столичным господам, довольно влиятельным и обидчивым. Я человек маленький. Поймите правильно.

Я вздохнул, разводя руками.

— Понимаю, право, разумеется, ваше. Резцы у вас в любом случае превосходные.

— Спасибо. — Он помолчал. — Через год, может быть.

Я не спорил.

[Милый, это уже третий. Не верится, что эта парочка портит тебе дела даже в другом городе.]

«Ничего не поделаешь. Пойдем дальше».

Дальше была лавка реактивов в подвале на Ордынке, и хозяин ее, рыжий и веселый, по фамилии Клюев, о Воронове из Грозова не слышал вовсе. Он взвесил мне пробные брусочки флюса, показал шлифовальную пасту двух сортов и, когда я назвал адрес, только переспросил, как пишется, «Тихий канал» или «Тихого канала».

— Первый заказ на пробу, — сказал я. — Флюс, пасты обоих сортов, кварцевая проволока, по описи. С доставкой в Грозов.

Он посчитал на бумажке.

— Четыре тысячи двести с доставкой. Если пойдет, дальше дам скидку на объем.

— Договорились.

Мы ударили по рукам, и я заплатил вперед.

По дороге домой Сема спросил, не боюсь ли я, что и этот, узнав побольше, откажется.

— Даже если из десяти таких девять откажутся, — сказал я. — Останется один. С ним уже можно будет работать.

Остальное время, что не бродил по городу, я сидел у окна над расчетами. Лиарит в оправе на столе и блокнот с кальками; за три дня у меня набралось четыре схемы, которые не рассыпались при первой же проверке.

На третью ночь Варя подошла сзади и поставила рядом с блокнотом чашку. Чай был горячий, а часы на тумбочке показывали второй час.

— Ася велела передать, что Ладушка все видит.

— Ладушка все видит и без Аси.

— Тогда я скажу от себя. — Она положила ладони мне на плечи. — Ты обещал не сидеть ночами.

— Я обещал не сидеть напролет. Еще даже двух нет.

— Это было бы справедливо для человека, который спит один. Если собираешься трудиться и дальше, то в спальню сегодня не приходи.

Я повернулся к ней. Было видно, что она не по-настоящему злится, и недовольство было очевидно.

[Милый, я бы на твоем месте сдалась. Она права, и я права, а ты нет. Двое против одного.]

Я закрыл блокнот. Лиарит убрал в карман, кальки сложил в портфель. Спустя пятнадцать минут я уже лежал в кровати. Варя дождалась, пока я лягу, и погасила лампу, подбираясь мне под бок.

* * *

Об ограблении музея газеты по-прежнему молчали, и в четвертый вечер Ася, читая «Московские ведомости», сказала:

— Кажется все. Пронесло по-настоящему.

Никто ей не возразил.

Но вечером шестого января мы вернулись с прогулки все вчетвером. Сема отпер дверь своим ключом. Замок повернулся как обычно…

Подушки с дивана лежали на полу, распоротые, и пух из них разнесло по всей комнате. Матрасы в спальнях были вспороты крест-накрест. Ящики комода стояли на полу вверх дном.

Варино синее платье, то самое, в котором она встречала Новый год, было разрезано от ворота до подола и брошено на кровать. Асины склянки, все до одной, лежали разбитыми в углу, и от них тянуло горькой смесью трав. Семина корзина, сплетенная лично его матушкой, была разломана на прутья, а сверху лежало письмо Марфы Ильинишны, разорванное пополам.

Мой несессер нашелся на столе. Кто-то открыл его и переломал каждый резец о край столешницы, аккуратно, один за другим. Плоскогубцы были свернуты набок, отвертки сточены будто о наждачку.

Сейф в стене стоял открытым, дверца висела на одной петле. Пустой.

Я сунул руку под