Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

— Потому что иногда кто-то просит воды, — сказал Павел. — И ты оказываешься рядом.

Лёша смотрел на него. Потом кивнул.

— Значит, завтра приходить?

— Завтра особенно.

— Почему?

— Потому что после первого раза хочется исчезнуть. Не надо.

Семён появился у автомата так естественно, будто автомат сам его вызвал.

— Хорошо сказали, доктор.

— Вы подслушивали?

— Конечно. Иначе как я узнаю, что вы растёте?

— Семён, — сказал Лёша. — А вы правда думаете, что я не должен был его спасти?

Семён прислонился к стене.

— Вы должны были попытаться. Это другое.

— А если попытки не хватает?

— Тогда рядом должен остаться человек. Не победитель. Просто человек. Сегодня вы остались.

— Я убежал на лестницу.

— А потом вернулись.

— Потому что Павел Андреевич заставил.

— Нет. Он предложил дверь. Вы вошли сами.

Лёша посмотрел на свой стаканчик. Потом сказал:

— Я боюсь, что в следующий раз снова не выдержу.

Семён улыбнулся.

— И правильно. Не надо выдерживать смерть так, будто вы бетонная стена. Стены в больнице и так есть, толку от них мало. Будьте дверью. Дверь тоже стоит, но через неё можно пройти.

Павел закрыл глаза.

— Опять строительная теология.

— Сегодня день табуретки. Всё через мебель.

Лёша засмеялся. Уже легче. Не весело, но живо.

Ночью Павел зашёл в девятую палату. Кровать Виктора Николаевича была уже пуста. В больнице пустота долго не имеет права на траур. Простыню сменили, тумбочку протёрли, монитор выключили. На подоконнике лежал маленький рисунок Тимура, который Павел не успел отдать. Автобус, нарисованный неровно, с огромными колёсами и улыбающимся водителем. Павел взял рисунок. Сначала хотел положить в документы, потом передумал. Сложил аккуратно и убрал в карман. Не знал зачем. Может, отдаст Галине, если увидит. Может, сохранит. В больнице у каждого врача со временем появляется маленький внутренний архив вещей, которые нельзя ни выбросить, ни объяснить.

У двери стоял Семён.

— Пусто? — спросил он.

— Да.

— Неправда.

Павел посмотрел на палату. Кровать, тумбочка, стул, окно, ночной свет. Пусто.

— Что осталось?

Семён вошёл, провёл рукой по спинке кровати.

— Руль. Рисунок. Табуретка. Жена, которая завтра проснётся и не сразу вспомнит, что он умер. Молодой врач, который сегодня стал чуть настоящей. Вы, который не сказал «привыкай» второй раз. Разве мало?

Павел стоял у двери.

— Иногда мне кажется, что вы слишком легко находите смысл.

Семён повернулся.

— Нет, доктор. Я слишком долго видел бессмыслицу. Поэтому теперь подбираю смысл везде, где он валяется без присмотра.

— И что, помогает?

— Мне — да.

— А им?

— Не всегда. Но если не подбирать, люди начинают спотыкаться.

Павел усмехнулся. Потом достал из кармана рисунок автобуса и положил на подоконник.

— Пусть пока полежит.

— Хорошо.

Они вышли из палаты. В коридоре Лёша сидел у поста и читал историю болезни следующего пациента. Не из героизма. Не с прежней радостной жадностью. Медленнее, тише. Но читал. Надя поставила перед ним стакан чая и бутерброд. Он сначала отказался, потом, поймав её взгляд, взял.

— Учится, — сказал Семён.

— Есть?

— Жить после.

Павел посмотрел на молодого интерна с помятым халатом. Тот поднял глаза, увидел Павла и чуть кивнул. Не как студент преподавателю. Как человек человеку, который был рядом на лестнице.

В кармане Павла завибрировал телефон. Сообщение от Ольги: «Я прочитала твоё сообщение. Я тоже не хочу делать вид, что ничего страшного. Но мне нужно время».

Павел прочитал. Потом написал: «Я буду рядом. Без требования ответа».

Посмотрел. Это звучало непривычно. Не как обещание всё исправить, не как попытка вернуть, не как красивый жест. Просто место рядом. Он отправил.

Семён, конечно, смотрел.

— Что? — спросил Павел.

— Ничего.

— У вас лицо «ничего».

— У меня лицо старого санитара.

— Это неправда.

Семён улыбнулся.

— Уже начали сомневаться?

— Я начал уставать от вопросов.

— Это тоже хороший этап.

Где-то в конце коридора позвали врача. Лёша вскочил первым, потом остановился и посмотрел на Павла. Павел кивнул.

— Идём.

Они пошли вместе. Молодой врач, который ещё хотел спасать, и старший, который слишком долго делал вид, что привык. За ними Семён толкал ведро по мокрому линолеуму. Ведро тихо поскрипывало, как маленькая тележка с остатками ночи.

Павел вдруг подумал, что, может быть, врач не становится настоящим в тот момент, когда впервые спасает. Может быть, настоящим он становится, когда впервые не спасает, но всё равно на следующий день приходит. Не потому что ожесточился. Не потому что привык. А потому что где-то в палате снова лежит человек, и рядом с ним нужен кто-то, кто ещё способен не проходить мимо.

У двери новой палаты Лёша глубоко вдохнул.

— Готов? — спросил Павел.

Лёша помолчал.

— Нет.

— Хорошо, — сказал Павел. — Значит, живой.

И они вошли.

Романа привезли в больницу с чемоданом. Не с пакетом, не с сумкой, не с папкой документов, не с тапками в полиэтилене, как обычно привозят людей, которые внезапно выпали из своей жизни в приёмный покой. С чемоданом. Большим, тёмно-синим, на четырёх колёсиках, с биркой авиакомпании, обмотанной вокруг ручки, и красной ленточкой, чтобы, видимо, не перепутать его с чужими попытками начать сначала. Чемодан стоял рядом с каталкой так торжественно и нелепо, будто приехал не в городскую больницу, а на регистрацию в отель, где вместо администратора тебя встречают медсёстры, запах антисептика и мужчина в соседнем боксе, который громко требует вернуть ему ремень. Павел Сомов увидел этот чемодан первым. Потом уже самого Романа: сорок шесть лет, худой, аккуратный, в хорошем пальто, с бледным лицом, влажными волосами и глазами человека, у которого отменили не рейс, а тщательно собранную версию будущего.

— Давящая боль в груди, одышка, слабость, — быстро сказала фельдшер, передавая документы. — Вызвали из такси. Ехал в аэропорт. Давление скакало. По ЭКГ надо смотреть, но на месте испугался сильно. Паника или сердце — решайте.

— Я не испугался, — сказал Роман с каталки.

Фельдшер посмотрела на него с усталой нежностью человека, который за смену выслушал десяток мужчин, не испугавшихся ровно до момента, когда попросили вызвать скорую.

— Конечно, не испугались. Вы просто попросили водителя остановить машину и сказали, что