Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 - Юрий Розин

— Он не станет доносить, — сказал я, на случай, если кто-то переживает. — Не сможет. Донести на нас значит донести на себя, а на такое он не пойдет.

— Но зло он затаить может, — сказала Варя тихо. Она сидела на краю кровати, обхватив колени.

— Такие не прощают, — согласился я. — Мести от него ждать можно. Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь. — Я пожал плечами. — Пусть. Все, что мне дорого, лежит в Лавке, а в Лавку не влезет ни один вор в мире.

[Пусть только сунется, милый. Я его так встречу, что он Шершнем перестанет зваться, останется в лучшем случае Пчелка.]

Я усмехнулся про себя и не ответил.

С Шершнем было все ясно. С Виктором было хуже.

Он сидел у окна, вместе с нами в комнате, но одновременно за стеной из тех листов, что выпали из его сумки. Он соврал нам, куда уходил в самую опасную минуту, не потрудился извиниться, а на прямой вопрос ответил, что это не наше дело. После такого о том, чтобы встретить с ним вместе Новый год, не могло быть и речи.

— Я предлагаю просто съехать, — сказала Ася, понизив голос, чтобы не слышали в дальней комнате. — Сегодня же. Забрать свое, найти другие комнаты, а лучше сразу на тракт. И больше никогда его не видеть.

— Я за, — сказал Сема.

— И я, — сказала Варя.

Я думал так же и уже собирался кивнуть, когда из дверей дальней комнаты, не поднимая головы от книги, подал голос сам Виктор.

— Плохая мысль, — сказал он ровно. — Съезжать под самый праздник, наспех? Мы до сих пор не знаем, сочли ли ту взломанную дверцу, звук ее открытия или криво брошенное ожерелье достаточным доказательством проникновения. И если сочли, то ко всем, кто будет вести себя хоть немного подозрительно, могут начать присматриваться.

Это было немного параноидально, но, стоило признать, он был прав.

— Тогда так, — сказал я. — Досидим до Нового года, как все приличные приезжие. Отпразднуем, порознь. А второго или третьего числа разъедемся. Скучно, обыкновенно.

— Обещаю не докучать вам обществом, — фыркнул Виктор.

— По рукам, — сказал я, не подавая руки. — Сидим до праздника.

Я обвел глазами своих. Варя куталась в плед и смотрела в пол, Сема хмурился, Ася держала лицо, но я видел, что и ей это все не по нутру. Сегодня они явно были не в состоянии выйти нормально на улицу, так что нам предстояло провести весь день в номере.

— Сегодня отдыхаем, — сказал я вместо своих настоящих мыслей. — День перекантуемся, а там видно будет.

День тянулся медленно и тяжело.

Хуже всех держались Варя и Сема. Оба они были люди по природе честные, законопослушные, из тех, кто переходит улицу на положенном месте и в чужом доме не берет лишнего сахара без спросу. Хотя в процессе проникновения Сема держался как кремень, теперь, оказавшись в спокойной обстановке, он расклеился. К полудню они извелись оба.

— А замки мы точно все за собой заперли? — спросил Сема в третий раз, меряя комнату из угла в угол. — Дверь черного хода. Мы же навесили дужку снаружи. Или не навесили?

— Навесил, Сема.

— А вдруг она соскочила.

— Не соскочила.

Сема походил еще и сел, но через минуту вскочил опять.

— А отпечатки с помощью маны снимут? — сказал он. — Я слышал, это сейчас новомодный способ.

— Все были в перчатках, — сказал я, не отрываясь от своего занятия. — Кроме меня у сейфа, но там я все подтер, не переживай.

— А если кто видел, как мы выходили из проулка? Дворник какой-нибудь. Ранний. Он нас запомнит, опишет…

— Сема, — сказала Ася устало. — Во-первых, мы были в масках. А если будешь и дальше так, ты сам себя доведешь до того, что пойдешь и сдашься, лишь бы кончилось.

Варя молчала, но молчала не спокойнее. Она сидела в кресле с книгой, но за час не перевернула ни страницы, а только все ниже сползала в кресло и все крепче куталась в плед, будто хотела в нем спрятаться.

Ася держалась увереннее. Она с малых лет росла в ковене, откуда потом бежала, и несколько лет прожила с оглядкой, привыкнув к тому, что за ней могут прийти в любую минуту.

Страх был ей знаком давно и не валил ее с ног, как действовал сейчас на Сему с Варей. Но и в ней это сидело: она чаще обычного подходила к окну и смотрела вниз, на улицу, и пальцы у нее нет-нет да и принимались перебирать бахрому на скатерти.

[Милый, они себя съедят. Дай я попробую их занять, а то к вечеру мы получим двух готовых висельников.]

«Пробуй. Хуже не будет».

Виктор в этой общей маете был как утес в непогоду. Он ушел в дальнюю комнату.

В полдень позвонил вниз и заказал себе обед в комнату, один прибор, ничего не спросив у нас. Ел в одиночестве, за отдельным столом, и это было не грубостью даже, а просто его способом сказать, что он теперь сам по себе.

Я его не осуждал. По правде, я и сам держался похоже. Мне, конечно, тоже не слишком нравилось то, что мы сделали, но я был слишком стар внутренне, чтобы терзать себя всеми этими мыслями про «а вдруг?», да и совесть моя в целом была чиста.

К тому же мне было чем себя занять. Лиарит, ради которого все затевалось, лежал теперь у меня в ладони, и я мог наконец взяться за него всерьез. Я расчистил себе стол у окна, разложил инструмент, блокнот и приступил к тому, о чем мечтал всю дорогу: к тому, чтобы понять этот камень.

Работал я так. Брал лиарит, подавал в него перстнем понемногу маны и смотрел, что делается со светом, проходящим сквозь него. При малой мане камень оставался просто зеленым стеклышком.

Но стоило прибавить, и он начинал вести себя странно: свет, входивший в него прямо, выходил смещенным, будто камень становился линзой. Я прибавлял еще, и смещение росло. Я записывал показатели, отмечал, где зависимость шла ровно, а где вдруг ломалась скачком.

И всякий раз, получив новую строчку, я лез в блокнот и вычеркивал одну из