Русская Америка - Игорь Алмазов

жестянке я подошёл в третью склянку ночи, со свечой. Привязана она была тут же, в кладовой, у левого борта, который шёл теперь на ветре, в самом холодном углу, какой нашёлся на шлюпе, ниже ватерлинии. Двойной найтов был цел. Узлы на нём были мои, с лишним перехлёстом, как вяжут в хирургии, и никто их не перевязывал. Чужой руке так не завязать, разве что нарочно учиться.

Градусник рядом показывал мне всё те же девятнадцать с половиной. В Кальяо у этого борта стояло пятнадцать, холодное течение вдоль берега держало воду. На третьи сутки от Кальяо оно кончилось, и ртуть с тех пор ползла вверх. Ниже сделать было нечем.

Тридцать два стекла, шестнадцать ниток и склянка со струпьями. Стёклам Жуана шёл семидесятый день, кальяоским двадцать третий. Расмуссен давал стеклу три недели холода, это я помнил наизусть. Здесь холода не было.

Проверить их было нечем. Вскрою воск, пущу к ним сырость и тёплый воздух, и мёртвыми они станут наверняка, даже ежели до сих пор живы. Привить некого. Непривитых на шлюпе нет, повторный пузырь мелкий и через раз не берётся вовсе. Привить наугад и получить пустое место на плече значило потерять стекло и с ним веру людей, которые второй раз под ланцет не пойдут. Оставалось везти и не знать до самого Кадьяка.

Ладонь я положил на жестянку и держал, ища в железе холод. Железо было тёплое, как вода за бортом. Градусник висел в вершке от моих пальцев, и глупость эту я за собой видел.

* * *

Третью неделю Тихонов работал при лазарете.

Листы шли каждый день, бывало и по три. Культя Фёдорова, снизу, где рана ещё открыта. Ключица Кондратьева на второй неделе и на третьей. Нарыв у кока на шее, до ножа и после. Всякий лист я подписывал числом и часом, и подпись эта стала у меня делом таким же, как утренний пульс.

Тихонов оживал на глазах. Названия снастей он выспрашивал у артели и записывал на полях, мелко, с ошибками, и артель его поправляла с удовольствием, всякий раз вся разом.

— Это что у вас, Михал Тихоныч? — Кондратьев заглянул в лист через здоровое плечо. — Брасы? Какие ж это брасы. Это ванты.

— И верно, — согласился Тихонов и поправил. — А брасы где?

Брасы ему показали в шесть рук разом.

С марсовыми он теперь спорил, как надо сидеть, чтобы свет ложился, и они спорили с ним. Ногу Фёдорова он попросил у меня по старым записям. Тетрадь я дал ему сам, раскрыв на июле и на январе, и сидел рядом, покуда он читал. Ногу он нарисовал такой, какой она была до Горна, целой, по моим числам. Фёдоров долго держал лист у себя на коленях.

— Похожа, — сказал он. — Только мизинец у меня на ней кривой был, с малолетства. Телегой отдавило.

Тихонов взял лист назад и подрисовал мизинец.

Двадцать шестого, на баке, Тихонов не узнал Кондратьева. Рисовал он его лично. Теперь смотрел на него, как на чужого, с углём в руке, и спросил, как его звать. Артель притихла. Смеяться никто не стал.

— Кондратьев это, Михал Тихоныч, — сказал марсовый старшина. — С ключицей. Вы ему чуб рисовали.

Тихонов поглядел на лист, на чуб, потом опять на Кондратьева. Тот подвинулся на кадке, чтобы свет падал лучше, и повернулся к нему левым боком, пригожим.

— Кондратьев, — сказал Тихонов через минуту и стал рисовать.

Записал я этот провал в тот же вечер, с числом и часом. Он стоял у меня за плечом и следил, как я пишу.

К концу третьей недели я почти успокоился. Новицкий по воскресеньям приносил мне столбец, и числа в нём держались. Врангель считал дёсны. Ермаков писал Литке отсчёты и карандаш уже не зажимал в кулаке. Тетрадь свою я на ночь клал под подушку, и раз забыл её на ящике до утра и, найдя, не встревожился. Вечером двадцать восьмого я сидел на баке с артелью и слушал, как Кондратьев врёт.

— … и лечу я, братцы, с самой бом-брам-реи, и вижу, внизу Фёдор Петрович с журналом стоит. Ну, думаю, пропал. Запишет!

Артель смеялась. Смеялся и я и ничего не считал.

* * *

Ночью на двадцать девятое Тихонов постучал, когда я уже задул свечу.

Огонь я зажёг снова. Лист он держал за угол, на отлёте, и подал мне не сразу.

— Это из кальяоского пакета, — сказал он. — Последний. Я его к утру приготовил. Шлюпка уже отваливала, и я отдал Любушину, что сверху лежало. Этот остался в папке, между видами. Я про него забыл. Нынче нашёл.

Я ждал.

— Вы велели показывать всё, — сказал он. — Я не знал, считается ли то, что не ушло.

Лист был писаный, его ровной рукой, мелко, и рисунка на нём не было, кроме профиля на полях, в три линии. Профиль был мой.

«Двадцатого февраля, пополудни, как отвалила испанская шлюпка. Андрей Ильич стоял у правого борта, у грот-вант, держался за поручень. Я отошёл к люку, шагов на пять, и он глядел мне вслед. Сказал вполголоса, сам себе, думая, что я не слышу. Слово не латинское. По-латыни он при мне говорил с испанцем, и латынь я узнаю на слух, хоть и не понимаю. Не немецкое. Пишу, как слышал. Пальцы на поручне у него при этом побелели. Через минуту прошло».

Ниже стояла отдельная строка. Первое слово в ней было выписано печатными буквами, как выводят на пакете чужое имя.

«ЭМЭРТЭ бы ему».

Я этого не помнил, ни борта, ни того, что сказал вслух. Слово было моё.

И тут же, над его листом, мне вспомнилось то, чего я не мог вспомнить с Кронштадта. Про Тихонова я что-то знал и знал нехорошее, вычитанное давным-давно, в той жизни, одной строкой. Строка эта была про то, чем он кончит. Именно это я и собирался не допустить.

Восьмой месяц один человек на шлюпе записывал меня точнее, чем я сам вёл свою тетрадь.

— Михаил Тихонович, — сказал я. — В тех листах, что ушли, такие слова были?

Он потёр висок, там, где у него начинается всякий провал, и долго смотрел на свечу.

— Были, кажется, — сказал он. — Какие, не помню. Андрей Ильич, а что такое ЭМЭРТЭ?

Лист был у меня в руках. Слово