Русская Америка - Игорь Алмазов

К серебру толмач приложил расчёт, портовую бумагу о воде, о свежем и о залоге, с печатью и подписью. Переводил он её вслух у трапа, и Муравьёв писал перевод себе в ведомость. Вода, столько-то бочек. Свежее, по счёту. Залог возвращён. Строку в конце можно было и не читать. Её Муравьёв прочёл вслух уже по своей записи, водя по ней пальцем.

— Материя оспенная при подлекаре. Тридцать два стекла, шестнадцать ниток. Отпущена с судном по дозволению протомедикато.

Двадцать шесть я называл в лазарете вслух, при четверых. Двадцать шесть не вернулось.

Стёкла мог сложить и протомедик. Тринадцатое он давал мне сам, из своих рук, и девятнадцать были записаны у него в книге. Нитки я делал под навесом у крепости сам и считал их сам, и в журнал Литке они не шли. Шестнадцать стояло в одном месте, у меня в тетради, столбцом. Строкой выше в том же столбце стояли январские двенадцать и десять. Январские нитки я тоже не называл вслух ни разу, и десять их было только в этом столбце. Тетрадь мою читали уже тогда.

Человек этот был не на берегу.

Тетрадь лежала у меня за пазухой, тёплая, и мне захотелось вынуть её тут же, у трапа, и посмотреть, на месте ли столбец. Днём она при мне. Ночью она лежит в кладовой, на ящике у свечи, и остаётся там, когда я ухожу на нос, к больным, или наверх, на вызов. Вторую тетрадь я держал в ларе под замком. Эту я с Кронштадта оставлял на ящике и ни разу о том не подумал.

В Рио, как говорил мне Новицкий, в кладовую ходил кто-то третий, и третьего этого так никто и не назвал. Когда меня там нет, входят туда немногие. Перебрал я их, пока Муравьёв дописывал перевод, по одному, как перебираю пульсы на утреннем обходе, и на одном остановился.

Число моё дошло до берега прежде, чем мы снялись, как и велел капитан. Только число это было верное.

Якорь пошёл вверх. Марсели взяли ветер, шлюп накренился и пошёл, и Сан-Лоренсо, голый и бурый, поплыл вдоль борта назад, тем самым профилем, какой Тихонов положил в папку. Кальяо уходил за корму. Впереди было семьдесят пять суток океана, и шлюп, с которого никуда не деться.

И в этот момент я понял, кто докладывал на берег.

На этого человека я подумал бы последним. Оттого он и годился.

* * *

От авторов: Мы читаем все комментарии и стараемся прислушиваться к вашему мнению. Но пожалуйста, не забывайте иногда писать и что-то хорошее, это обычно мотивирует и очень радует!

Тихонов.

С октября он ходил у меня в больных. Провалы его я записывал по числам и по часам и правую руку мерил по его же листам, по тому, как линия у края заваливается книзу. Ловкости в нём не было никакой, разве что в угле. В больном я искал болезнь и, найдя, на том успокаивался. Второго дна в нём я не искал.

Зацепка у меня была одна, и та из Кальяо. В тот день, когда у Потапова с утра поднялся жар, к трапу подошёл за почтой американский баркас, и Любушин стоял у фалрепа с мешком в английскую контору. Тихонов отдал ему пакет толщиной в палец, перевязанный бечёвкой, под красным сургучом. Видел я это мельком, с бака, от Потапова, и в тот же час забыл. Писать Тихонову было некому. Это он сказал мне сам, ещё в Рио, когда весь шлюп сидел над письмами домой, и один он рисовал на баке пальмы через гавань. К тому дню, как он мне это сказал, из Кронштадта и Портсмута ушло два его пакета.

Ночью мне вспомнился этот сургуч, и вместе с ним другое. В Рио, в ту неделю, когда я ездил в Мизерикордию за материей, Новицкий нашёл на полу нашей кладовой сургучную крошку. Сургуча мы с ним тогда не ломали. Третьего этого Новицкий так и не назвал. Я тоже промолчал.

Крошка и пакет ничего не доказывали. Имя пришло ко мне раньше доводов, и доводы я стал подбирать к нему после. В той жизни так делали мои молодые ординаторы, и я их за это гонял по коридору. Поэтому в ту же ночь, пятого, я сел в кладовой за список, как садился когда-то за трудный диагноз, со всеми, кто подходит.

Тридцать два стекла и шестнадцать ниток я вписал в тетрадь столбцом в ту ночь, когда последний раз перед выходом перебирал жестянку. Бумага порта пришла четвёртого, под вечер. Все ночи с той и до этой бумаги тетрадь лежала на ящике у свечи, кроме одной, перед почтой, когда я до утра писал письма и из рук её не выпускал. Всякую ночь я уходил от ящика на нос, к больным, когда звали. Кто входил в кладовую, пока меня в ней не было, я выписал на обороте старого рецепта. Вышло четверо.

Новицкий. Про тетрадь мою он знал с Кронштадта и сам мне в том признался. Каюта его в трёх шагах, за переборкой. В Рио он вставал с кресла в два приёма, с остановкой посередине, и по ночам дальше переборки не ходил. В Кальяо он вставал уже в один.

Скородумов ходил ко мне по вечерам за спиртом на перевязки, и записку на спирт я писал ему сам, при свече, на том самом ящике. Читает он медленно, водя пальцем по строке. Цифры разбирает быстрее слов.

Прошка спит поперёк двери лазарета, и мимо него ночью никто не пройдёт, кроме самого Прошки. Грамоте он обучен, дьячок в деревне учил.

Тихонов ходил ко мне ночью, когда не спалось, по нашему с ним уговору, и садился на рундук ждать, покуда я вернусь от больных. Сколько раз он ждал меня так, один, при свече и при тетради, я не считал. Ночные его приходы стали у меня привычкой. Свои привычки я в тетрадь не пишу.

Отвод у всякого из четверых был, и у всякого слабый. Список мой ни на ком не сходился, и вычеркнуть из него я не мог никого.

Тогда я выдернул из виска два волоса. Один положил в середину тетради, на страницу с Рио, поперёк строки. Второй в самый корешок последней исписанной страницы, туда, где стоял столбец. В конце столбца, под шестнадцатью, я вписал крупно, чтобы видно было от