Император песчаных карьеров. Том 2 - Антон Панарин

— Отличное место, — прохрипел капитан. — Далеко от Воронежа, далеко от основных имперских маршрутов. А ещё там живёт мой старый друг, которому я когда-то спас жизнь, и который задолжал мне столько услуг, что хватит на десять лет вперёд. Может, поможет раздобыть корабль. Без корабля мы как крысы в пустыне, рано или поздно сдохнем.

Я осторожно опустил Рагнара на песок, убедившись, что он может сидеть без поддержки, и подошёл к тому месту, где лежала моя акула. Крохотное создание свернулось на песке колечком и мирно дремало, сладко посапывая и время от времени подёргивая заострённым хвостиком, как котёнок во сне.

Я присел на корточки и осторожно поднял её, положив на ладонь. Чёрные глазки-бусинки тут же открылись и уставились на меня с выражением не то вселенского обожания, не то вселенского голода; и — зная эту тварь — второе было более вероятно.

Я почесал её кончиком пальца, и акула издала свой фирменный звук:

— Кули-кули!

После чего широко разинула рот, демонстрируя ряды крохотных зубов и выжидающе глядя на меня снизу вверх, как домашний кот, который точно знает, что сейчас его покормят, потому что хозяин уже достаточно выдрессирован и не сможет отказать.

Я вздохнул. Полез в карман и извлёк последний кусочек вяленого мяса, который берёг на крайний случай. Судя по всему, крайний случай настал, хотя я представлял его себе несколько иначе, и уж никак не планировал кормёжку ценным продуктом демонической рыбы посреди пустыни на фоне дымящегося котлована, в который минуту назад превратился целый город.

— На, держи, обжора, — пробормотал я, опуская мясо в разинутую пасть.

Акула с энтузиазмом сожрала угощение, причмокнула, облизнулась крохотным розовым язычком и снова выдала:

— Кули-кули!

— Больше нет, — строго сказал я. — И вообще, тебе пора работать, а не попрошайничать.

Я выпрямился, держа акулу на ладони, и подбросил её вверх. Она взлетела, кувыркнувшись в воздухе пару раз, и начала расти. Стремительно, как воздушный шар, в который нагнетают гелий, только вместо резины была чешуя, а вместо гелия какая-то демоническая магия, природу которой я предпочитал не анализировать, потому что некоторые вещи лучше принимать как данность, не задавая лишних вопросов.

Через три секунды перед нами плавно опустилась на песок громадина, вполне способная проглотить четверых взрослых людей и нестись сквозь толщу песка с такой скоростью, что от неё не ушёл бы ни один крейсер. Она разинула пасть, и оттуда пахнуло тёплым, влажным воздухом с лёгким привкусом свежей рыбы, к которому я уже начинал постепенно привыкать, что, безусловно, говорило о моей деградации как цивилизованного человека.

Мы с Кашкаем подняли Рагнара и осторожно понесли его к акульей пасти. Старик стиснул зубы, когда мы перешагнули через нижние ряды зубов и опустили его на мягкое дно акульего нутра. Рагнар откинулся назад, закрыл глаза и тихо застонал, но ничего не сказал, только кивнул, давая понять, что он в порядке. Ну, насколько может быть в порядке человек со сломанными пальцами, вырванными ногтями и отбитым нутром, лежащий в брюхе демонической рыбы.

Кашкай уселся на уже привычное место и скрестил ноги, приняв позу человека, готового к очередному подземному путешествию с тем же энтузиазмом, с каким дети садятся на карусель.

Оставался Гелиос.

Паладин по-прежнему стоял на коленях и смотрел на дымящийся котлован. Свет от расплавленного стекла на дне воронки окрашивал его лицо в оранжевые тона, и по щеке медленно стекала одинокая слеза, которую он не пытался стереть.

— Гелиос, — позвал я. — Нам пора.

Он не ответил и даже не шевельнулся.

— Эй, святоша, — повторил я, и на этот раз в моём голосе не было ни сарказма, ни привычного подкалывания, потому что я видел, как человек разваливается на куски прямо на глазах, и шутить над этим было бы подло даже по моим весьма гибким моральным стандартам. — Мы уходим. Либо ты идёшь с нами, либо остаёшься здесь и ждёшь, пока крейсеры тебя найдут.

Гелиос медленно повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах не было ненависти, не было привычного осуждения, которым он награждал меня при каждом удобном случае, называя «порождением ночи» и «демонологом». Там была только боль — такая глубокая и всеобъемлющая, что мне стало не по себе, потому что эта боль была не физической, не от ран или побоев, а от чего-то гораздо более страшного, от разрушения смысла, от осознания того, что вся твоя жизнь, все твои клятвы, всё, во что ты верил и ради чего был готов умереть, оказалось ложью.

— Идём, — тихо сказал я, шагнул навстречу из акульей пасти и протянул ему руку.

Гелиос смотрел на мою руку несколько секунд. Потом медленно поднялся сам, без посторонней помощи, отряхнул песок с колен и молча пошёл к акуле. Забрался внутрь, сел в самый дальний угол и уставился в стену.

Я залез последним, устроился поудобнее, насколько это было возможно в утробе демонической рыбы, и мысленно скомандовал: «Липецк. Живо».

Акула закрыла пасть, отрезая нас от солнечного света, от запаха гари, от вида стеклянного котлована, в который превратился город, где я нашёл свой дом из прошлой жизни и тут же его потерял. Нырнула в песок и понесла нас прочь от Воронежа, которого больше не было, прочь от крейсеров, прочь от империи, которая только что показала своё истинное лицо.

В компании изувеченного пирата, сумасшедшего шамана и сломленного паладина, мы ехали в Липецк. А за спиной дымился котлован на месте города, уничтоженного ради того, чтобы добраться до одного-единственного человека.

До меня.

И от этой мысли внутри становилось так холодно, что даже тёплое нутро акулы не помогало согреться.

Липецк встретил нас дождём. Не песчаным, а самым настоящим водяным дождём, который лил с неба тяжёлыми струями, превращая песок в грязную кашу. Для Великой Пустоши это было настолько необычное явление, что я на секунду решил, будто мы промахнулись, и акула вынесла нас в какой-то другой мир.

Но нет, Липецк действительно стоял на краю Пустоши, но уже в предгорьях, где климат заметно отличался от бесконечной засухи бескрайних песчаных океанов, так что дожди здесь были редким, но вполне реальным явлением.

Акула выплюнула нас на окраине города, за грядой невысоких каменных холмов, поросших той самой фиолетовой травой, которую я впервые увидел у оазиса, кажется, целую вечность назад. День клонился к вечеру, небо над головой было затянуто свинцовыми тучами, а дождь лил так упорно и методично, словно кто-то наверху открыл кран и забыл его закрыть.

В прошлой