Воин Разлома - Ян Ли

Я даже не понял, когда барон спешился. Только что был в седле — и вот уже стоит на земле, вырост уходит из-под удара сам, без хозяина, умный зверь.

Пламя, которое до сих пор просто обтекало доспех тонкой плёнкой, стянулось. Всё сразу — с наплечников, с наручей, с кирасы — сошлось в кромку на лезвии, и кромка эта стала белой. Не жёлтой, не оранжевой — белой, как нить накаливания… это сколько, две тысячи градусов? Три?

Меня накрыло. По стылому фону эманаций, в котором я плавал последние сутки, проплыла дыра с оплавленными краями. Как спичка под изморозью. Как будто в океане на секунду выключили воду.

Удар.

Не по щиту — щит даже он бил бы до вечера, по кромке отвала, куда один из его людей воткнул рогатину. Кость под белой кромкой потекла — брызнула, зашипела, пошла чёрным дымом, и туша впервые за бой сбилась с ритма.

Правый передний упор ушёл в сторону.

И все семь, сколько осталось, конных навалились разом. Без команды, просто знали, когда будет нужный момент — и не провтыкали его. Серия синхронных ударов по невидимым отсюда слабым местам — тычок сияющим клинком Веттского. Серия ударов — тычок. Еще серия — еще тычок. Бойцы работали с автоматизмом хронической швейной машинки, выбивая их гигантской твари остатки ее противоестественного существования… иногда пропуская удар, а больше одного никому из баронской свиты не требовалось. Через пять минут боя в строю оставались собственно властитель соседних земель и пять всадников его, очевидно, гвардии, пятерку павших подменила дюжина пеших бойцов, быстро ставшая сначала десятком, а потом и восьмеркой. Барон же не спешил, даже если и испытал какие-то эмоции от гибели своих бойцов — никак это не демонстрировал, методично нанося удар за ударом, явно по откату самой сильной способности. Сияние клинка становилось все более ярким с каждым ударом, и где-то на четырнадцатый раз от прожег защиту твари достаточно, чтобы достать до чего-то жизненно важного. И достал… на свою голову.

Щит раскрылся. Не треснул, именно раскрылся, вдоль, по шву, которого секунду назад там не было, и оттуда, из мёртвой кости, вылетело жало. Костяной штырь в руку толщиной и в три моих роста длиной, оно ударило вперёд и вверх, туда, где стоял барон.

Быстро. Очень быстро.

Я даже не успел испугаться за человека, которого видел второй раз в жизни. Просто отметил: не успеет.

А он успел.

После чего перехватил жало левой рукой. Просто взял, держал, и влил — всё, что у него было. Я это почуял очень отчётливо: дыра в стылом фоне мгновенно разошлась во все стороны, схлопнув эманации на добрых тридцать шагов вокруг, и весь этот огонь ушёл по костяному штырю внутрь, в щит, в тушу, в ядро, до которого не дотягивался ни один клинок.

Из трещин в броне твари ударил пар — и над полем встал столб, который потом видели, говорят, аж от брода. Туша осела, до нас докатилась волна жара, метка тарана мигнула и погасла окончательно.

Представление закончилось и мы, подгоняемые Дарреном, уже ушли с твердой земли и начали углубляться в болота, периодически зачищая оставшихся тварей, упустили еще одного беса… не спрашивайте, там все себя проявили. Я особенно — но не потому, что устал или расслабился, причина была более чем веская — ощущение взгляда, наблюдения издалека не только не пропадало — оно усиливалось, становилось все более четким и ощутимым. Нас вели.

Зверя можно гнать, а можно вести. Гон — это просто, это шум, псы, рожки, паника и прочее веселье. А вот вести — это уже искусство. Это когда зверь бежит сам, спокойно и уверенно, свято веря, что дорогу выбрал он. Что вон та прогалина — его собственная находка, а тот овражек офигенная хитрость. Волк, к примеру, линию красных флажков не пересекает. Не потому, что не может, — тряпки же, плюнуть и перепрыгнуть. Потому что не хочет, это же чужое, тревожное, ну его. И идет вдоль, по любезно оставленному коридорчику. Ровнехонько на позицию, где его уже ждут охотники.

Я на охоте был один раз в жизни, за компанию. Не подстрелил никого, замерз как собака и нажрался как скотина. Но вот этот нюанс — про флажки — егерь мне тогда растолковал, и нюанс запомнился. Лежал себе двадцать лет в дальнем ящике памяти, где-то между датой Грюнвальдской битвы и телефоном первой девушки.

И вот пригодился.

Потому что мы шли вдоль флажков. Всем отрядом, час за часом, по колено в мерзкой жиже. С каждой новой сотней шагов я понимал это все отчетливее. Флажки, правда, были не красные и не тряпичные, но основной принцип был тот же.

След отступающих читался просто идеально, даже без навыков следопыта. Дохлая туша здесь, содранный мох там, удобная сухая гряда, прям для нашего удобства. Болото — оно вообще не про удобство, я в этом давно успел убедиться, а тут прямо не отход разбитого воинства, а туристический маршрут с указателями. Оставалось только урны расставить и ларек с шаурмой.

Твари попадались нам исправно, по чуть-чуть, на один зуб: пара бесов на гривке слева, тройка мелочи у старицы, одинокий топляк в бочажине. Они огрызались, отходили, снова маячили на самой грани моего восприятия — не отрываясь и не приближаясь, аккуратно выдерживая дистанцию.

И взгляд. Он не давил, не жег, ничего из стереотипных сюжетов хорроров. Он просто был — ровный, внимательный, терпеливый, как объектив камеры. Час. Второй. Третий.

Я, может, и не самый умный. Но и не дурак — во всяком случае, не настолько, чтобы не сложить два и два.

— Дарген.

Офицер натянул повод. Лошадь под ним встала с явным облегчением — бедная скотина за последние сутки повидала сильно больше, чем заслужила.

— Говори.

— Нас ведут, — сказал я. — Впереди, за длинной грядой, начинаются мёртвые пятна. Смыкаются дугой, как у плацдарма. Нас заводят туда, где я ослепну.

Дарген не переспросил. Он вообще был экономный мужик — на слова, на эмоции, на все вообще. Только белесые глаза на секунду ушли куда-то сквозь туман, словно он там, за серой мутью, что-то пересчитывал.

— Амулет? — столь же кратко спросил Сайх.

Дарген щелкнул пальцами по связному камешку, выстукивая условный код. Камешек отозвался, но вяло, через два