Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 - Юрий Розин
Четвертый, видимо, тот, который пытался выбить ворота, выскочил в зал последним, и ему не повезло больше всех. Ему предстояло получить и от Семы, и от Аси, и от меня. Увидев своих товарищей, растянувшихся на полу, он быстро все просчитал и хотел было рвануть обратно в огонь, но Лавка захлопнула дверь у него перед носом.
Вязали их молча. Ася затягивала узлы с почти кровожадной улыбкой.
— Господа поджигатели, — сказал я, когда все четверо были посажены рядком на пол у прилавка и приведены в чувства. — Стражников у поста вы оглушили зря. Поджог — это статья. Поджог с нападением на обитателей дома — это серьезная статья. Поджог с нападением на стражу при исполнении — это уже судьба.
[Жаров подъезжает. Двое верхом впереди, следом наряд. Быстро он.]
— Теперь надо изобразить, что мы активно горим, — сказал я своим. — Убедительно горим.
Дальше был спектакль, и играли мы его честно, до седьмого пота.
Ведра, песок, багры: все было настоящим. Воду черпали из технического туалета, цепочка выстроилась через весь первый зал: я у проема, за мной Сема, дальше Варя с Азалией, слетевшие вниз, едва Лавка сняла запрет.
Азалия таскала ведра в тонких ночных перчатках, которые надевала, вроде как, чтобы лучше впитался нанесенный под них крем: снять их она то ли забыла, то ли не сочла нужным, и зрелище это было по-своему великолепное.
Огонь на складе отступал ровно с той скоростью, с какой его могли бы давить люди без спецоборудования, и Лавка дирижировала его отступлением так, что комар носа не подточил бы.
Где-то в середине процесса к нам пристроились оба очнувшихся стражника: с гудящими головами, злые на весь свет и на себя в особенности, они работали за четверых, отрабатывая свой позор.
К тому моменту, когда пламя умерло, я был в саже по брови, ладони горели от ведерных дужек, и усталость в теле была самая неподдельная: руки у меня тряслись уже без всякой игры.
Жаров вошел в зал, оглядел четверых связанных, груды спасенного добра, дымящийся проем склада и нас.
— Все живы?
— Живы-живы, — кивнул я. — И со всем уже закончили, но все равно спасибо, что явился так быстро.
Он достал из кармана и подкинул на ладони парный моему жетону кругляш. — Я, когда говорил про крайний случай, надеялся, что он никогда не наступит. А вон как вышло. Но вы молодцы, что взяли их на месте. — Он присел на корточки перед четверкой, и голос у него стал до угрожающего вкрадчивый. — Ну что, орлы. Поджог, нападение на стражу при исполнении. Кто первый начнет рассказывать, тому я лично… нет, обещать не буду. Но запомню.
Орлы начали тут же рассказывать все четверо разом, перебивая и топя друг друга. Жаров слушал этот хор с широкой улыбкой, и я, ловя обрывки рассказа, тоже довольно ухмылялся, уже предвкушая последствия.
Тем временем начало светать. Я вышел на крыльцо: пахло гарью, мокрой золой и почему-то свежим хлебом: Сема, пережив ночь, первым делом затопил печь, видимо, чтобы успокоиться.
У угла здания поил чаем двух смущенных стражников. В небо из ворот еще валил пар, видимый даже из-за угла, стоило посмотреть вверх. Я знал, что частично это была инсценировка от Лавки, чтобы все выглядело более театрально, но также прекрасно понимал, что пожар в ее стенах никак не мог обойтись для нее без последствий.
[Милый.]
— Да, родная.
[Мы хорошо горим?]
— Мы прекрасно горим, — согласился я, стирая сажу со стекол очков. — Лучший пожар, какой я видел.
Утро мы встретили черные, как трубочисты, но настроение в доме было до странного не траурное.
Разбирали ночную переброску всем составом. Залы номер два и три были завалены товарами, и раскопки шли с перекличкой:
— Нашел ящик с самоварными накопителями! Целый!
— А у меня три банки глазури… две банки глазури.
— Помянем, — прогудел Сема. — Хорошая была глазурь. Лимонная.
Потери подсчитали к полудню: впопыхах мы с Лавкой уничтожили где-то процентов пятнадцать-двадцать товаров общей стоимостью тысяч на тридцать. Плюс сгоревший склад, где не оставалось ничего особо ценного, но из-за объема мы потеряли еще около сорока тысяч.
Итого семьдесят тысяч, которые я сам слил в трубу ради громких заголовков.
Спасенное добро расставляли по полкам залов, и полки на глазах переполнялись: товар кое-где даже вставал вторым рядом. Варя, неделю назад выстроившая залы «по-выставочному», ходила между этим изобилием со страдальческим лицом.
— Ладушка, а склад ты скоро сможешь восстановить?..
[Не скоро, милая. Мне его заново почти что растить: стены прогорели, я их закрыла и буду перестраивать. Двери туда закрою и пока не буду открывать. Засыпать, как во время расширения, не буду, но мне понадобится около недели.]
Так мы и зажили: Лавка, набитая, как сундук перед переездом, закрытые двери склада, за которыми день и ночь шла тихая невидимая стройка, и странное, непривычное чувство, что самое худшее уже случилось.
Следствие тем временем шло со скоростью, которой я от казенной машины не ожидал. Жаров явно постарался.
Четверо запели еще до полудня первого дня: нападение на стражу, повисшее на них сверх заказа, развязало языки лучше любых уговоров, и своя шкура оказалась дороже шкуры заказчика.
Ниточка от них потянулась к некоему Хмелеву. Того взяли на третий день, на вокзале, с билетом до столицы. Жаров рассказывал мне об этом за чаем.
— Хмелев — явно человек Навского. Это знают все, кто хоть немного вертится в той среде. Но этого, к сожалению, нет ни в одной бумаге: жалованья он от Навского не получает, в штате не числится, поручений письменных не имеет, и в целом никаких контактов между ними официально нет. На допросе молчит, как рыба об лед. Сядет он один в итоге.
— А Навский? — спросил я.
— А Навский в столице. — Жаров пожал плечами. — Против него ничего нет.
Однако, это не значило, что для парочки глав Граней всё снова собиралось пройти без последствий. Газеты занялись всем остальным, и с аппетитом.
«Ночной поджог на Тихом канале». «Нападение на стражей порядка». «Злоумышленники схвачены на месте преступления». Благодаря связям, моим и Николая, про нас писали сочувственно и с подробностями, часто наполовину выдуманными.
Я, если верить одному листку, тушил пожар «голыми руками, презрев опасность», а Сема и вовсе «вынес