Танкист. 1941. Том 2 - Артём Март

— Всё-всё. Не трогаю, — хмыкнув, поднял я руки так, будто сдавался.

Моя заботливая снисходительность, похоже, раздражала Таню еще сильнее, чем если бы я просто промолчал или нагрубил в ответ.

Ей будто бы позарез хотелось сорваться, выяснить отношения здесь и сейчас, а мое ледяное спокойствие ломало все ее попытки спровоцировать меня на ссору.

Мы прошли еще метров сто. Наконец Таня не выдержала. Её окончательно взбесило, что я упорно молчу и не спешу оправдываться за тот самый разговор.

— А на ремонтной поляне, между прочим, мне проходу не дают, — вдруг негромко, но очень нахально проговорила она, шагая рядом, но не глядя мне в лицо. — Молодые лейтенанты из первой роты капитана Савельева вечно у санбата крутятся. Стихи мне в записках пишут, знаками внимания осыпают. Предлагают трофейные консервы, сгущённое молоко и шоколад.

Таня хмуро фыркнула на меня. Посмотрела, что я молчу, а потом задрала нос и добавила:

— А старшина обозный так и вовсе обещал шаль гагачью со склада выписать, как в тыл поедем.

— Ну… — Я даже не повернул головы в тяжелом шлемофоне, продолжая мерно и ровно тянуть лямку волокуш. — Ну раз так, значит, тебе будет тепло и сытно. А согретая и сытая медсестра всегда лучше голодной и холодной.

Таня обиженно и зло прыснула. Потом тихо выдала обиженное «Сухарь!» и отвернулась.

На ее прозрачную провокацию я не велся ни на грош, лишь вежливо, едва заметно ухмыльнулся одними уголками губ.

Девушка, заметив мою ухмылку, окончательно потеряла терпение, нахохлилась и, всё так же не глядя на меня, спросила прямо в упор:

— Я что, тебе совсем не нравлюсь, Витя? Вот так прямо — совсем? Или ты в лазарете какую другую девку себе приглядел, пока я не видела, а?

Я же просто хмыкнул, не сбавляя шага, и спокойно, с легкой иронией посмотрел на нее:

— А почему ты меня об этом спрашиваешь, Таня, раз вокруг тебя и так столько женихов вьется?

— Ну вы, Бронин, и хам! Чистокровный хам! — Таня даже побелела от возмущения, сунула руки под мышки и обиженно напучила губки.

Некоторое время мы шли молча.

— Каждый из нас может завтра в гроб лечь, Витя, — уже тихо и серьезно вдруг заговорила она. — Никогда не знаешь, сколько тебе жить на этой войне отведено.

Я глянул на девушку. Лицо ее сделалось спокойным… и очень грустным.

— Так разве ж плохо, если люди тепла хотят в такое страшное время, как сейчас? — продолжила девушка. Потом глянула на меня. — Любить хотят. Жить на полную катушку, пока еще живые.

Я молчал, просто шагая вперед и глядя перед собой.

— А ты знаешь, Витя, — вдруг заговорила она, — что ты меня сегодня от смерти спас?

Я нахмурился. Глянул на Таню.

— Снайпер нас прижал, — обратила ко мне своё всё ещё немного детское, немного кукольное лицо, — если б ты с танка немецкого по роще огонь не открыл, он бы нас всех пощелкал.

— Откуда ты знаешь? — спросил я тихо.

— Старший лейтенант Громов нашему фельдшеру, Иннокентию Игнатьевичу, сказал. А тот мне.

Я открыл было рот, чтобы ответить ей, но осекся, потому что почувствовал на лице чужой, странный взгляд. Я глянул вперед.

Лес впереди уже расступился, открывая небольшую лесовозную просеку-дорогу. Прямо посреди нее, сиротливо накренившись в глубокую яму колеи, стояли те самые сани-розвальни из санбата, которые и должны были нас встретить.

Пара подмерзших брошенных лошадей тяжело, хрипло дышали, косясь испуганными фиолетовыми глазами в темную чащу, но с места не трогались.

На козлах было пусто. Возницы нигде не было видно, а вокруг саней в морозной тишине висела зловещая, напряженная атмосфера недавнего, скрывшегося от наших глаз несчастья.

Все замерли на миг. Фельдшер нахмурился, покрепче придерживая винтовку. Санитар округлил удивленные глаза, не зная, как относиться к тому, что он увидел перед собой.

И только Таня охнула и, позабыв про все свои обиды, порывисто шагнула вперед, готовая сорваться на бег прямо по глубокой колее.

— Стой, — преградил я ей путь рукой.

— Витя, там же могут быть люди! — испуганно выдохнула она, судорожно хватаясь за мой рукав. — А вдруг там раненые, а? Вдруг на них немцы напали?

— Это может быть опасно.

— Я…

— Нет, — перебил я ее и глянул на девушку. — Побудь здесь, у волокуш. Раненых посторожи.

— Но…

— Мы проверим, — строго глянул я на нее, — а потом делай что хочешь.

Девушка поджала губы, сглотнула и мелко закивала.

Я без лишнего шума сорвал с плеча ремень ППШ, плавным движением взвел затвор и обернулся к сержанту-фельдшеру. Старый окопник и сам всё прекрасно понял без лишних слов. Его лицо хмуро напряглось, а пальцы уже намертво легли на затвор трехлинейки.

— Обойдем с двух сторон, — шепнул я ему, когда он приблизился. — Ты правее бери, а я слева зайду.

— Лошади испуганы, — кивнул он, — кровь чуют. Надо аккуратно, чтобы не понесли.

Мы двинулись вперед, след в след, мягко и бесшумно переступая через обледенелые коряги и стараясь не хрустеть намертво схваченным морозом настом.

Вокруг розвальней стояла звенящая, мертвая тишина лесной глуши, нарушаемая только тяжелым, сиплым похрапыванием лошадей.

Кони косились на нас безумными от страха глазами, но с места не трогались, словно приросшие к этой проклятой развилке у ручья.

Я зашел с фланга, удерживая черную мушку ППШ ровно на уровне брезентового борта саней. Фельдшер ходко проскочил с противоположной стороны, заглянул внутрь глубоких розвальней и вдруг заметно расслабился. Его трехлинейка опустилась стволом в снег, а напряженное лицо понемногу разгладилось.

— Тьфу ты, пропасть… — шумно, с облегчением выдохнул старик, вытирая рукавом пот со лба. — Кончено тут всё. Чисто. Опоздали мы. Мелкая фашистская группа на обоз наткнулась, когда отступала.

Сержант-фельдшер обернулся назад, к застывшей у сосны Тане, и коротко, уверенно взмахнул свободной рукой, подавая знак, что скрытой опасности больше нет:

— Танечка! Давайте волокуши сюда тащите! Тут только трупы! Опасности нет!

Я подошел ближе, встал вплотную к деревянному борту и хладнокровно заглянул в окровавленное нутро саней, не снимая пальца со спускового крючка ППШ.

Картина внутри розвальней была неприятной.

Молодой ездовой-обозник лежал ничком прямо на козлах, уткнувшись лицом в какую-то ветошь — на спине его ватника темнела одинокая рана. Ударили явно ножом, причем так, что достали сердце