Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

В конце речи Столыпин вернулся к оправданию военно-полевых судов и выразил надежду, что Россия умеет отличить «кровь на руках палачей от крови на руках добросовестных врачей, применяющих самые чрезвычайные, может быть, меры с одним только упованием, с одной надеждой, с одной верой — исцелить трудно больного»⁸⁶⁷.

Похвально, что премьер всё же считал военно-полевую юстицию временной мерой, но, как покажет будущее, репрессии и казни, которых чаще всего ничем — даже «государственной необходимостью» — оправдать было нельзя, продолжились и после 20 апреля 1907 г. И роль Столыпина в этом деле была направляющей и ключевой.

Резюмируем воззрения премьера на проблему взаимоотношения государства и личности, как они выразились в речи 13 марта 1907 г. и еще ранее в правительственном сообщении от 24 августа 1906 г. Для Столыпина государство есть организм, имеющий свою целостность, жизненность, могущий болеть и страдать. Его надо охранять от гибели, лечить, исцелять, холить и лелеять. Во имя государства можно приостанавливать все законы и ставить его целостность выше целости теорий. Однако теории эти, между

прочим, — это право на жизнь и свободу человеческой личности, которая на самом деле одна только — а не государство — и живет, и страдает, и болеет, и умирает. По Столыпину же, убийство людей во имя здоровья государственного организма приравнивается к действиям добросовестных врачей, исцеляющих тяжело больного.

Мы совершенно согласны с Маклаковым в его выводах об идеологии, которой придерживался Столыпин: «...Преклонение перед государственной пользой и „волей“ как перед высшей инстанцией — „великая ложь“ нашего времени. Она является там, где так называемое общее благо признается верховной ценностью. Она лежит в основе всех ужасов нашего времени, тех злодеяний, при помощи которых советская власть восстанавливала русскую государственность, а германские оккупанты „создавали“ Европу»⁸⁶⁸.

Из множества трагических историй, связанных с военно-полевыми судами, едва ли не больше всех потрясла современников гибель двух девушек — А. К. Венедиктовой и А. М. Мамаевой Впрочем, вместе с ними были казнены еще три человека, но именно эти девушки стали символом жестокосердия власти.

Дело состояло в следующем. Военная организация ПСР в Кронштадте в 20-х числах августа 1906 г. выделила из себя боевую дружину во главе с М. А. Тубелевичем и решила убить коменданта крепости А. А. Адлерберга и председателя Временного военного суда В. А. Томашевича. Основание — жестокость, проявленная ими при вынесении смертных приговоров участникам восстания 19-20 июля. Полиция узнала о замысле боевиков, поэтому им не удалось выследить своих жертв. Адлерберг отсиживался дома, а Томашевича хорошо охраняли⁸⁶⁹.

Тогда план был изменен. К Тубелевичу обратились через посредников сами матросы, которых должны были судить 17 сентября. Они предложили через сочувствующих солдат из караула передать им бомбу. Затем один из подсудимых должен был

пронести ее в зал судебного заседания и бросить в судей. Акт был самоубийственный — погибнуть должны были все находящиеся в зале: и сами подсудимые, и Адлерберг, обычно присутствовавший на суде, и прочая сановная публика⁸⁷⁰.

Однако сделать что-либо до 17 сентября оказалось невозможным из-за чрезвычайных мер охраны⁸⁷¹. Как уже рассказывалось ранее, 19 матросов были приговорены к смерти и 21 сентября расстреляны, причем их казнь сопровождалась жестокими эксцессами.

Но предстояли еще суды над другими участниками восстания, и новая группа матросов попросила Тубелевича вернуться к старому замыслу. Руководитель дружины связался с несколькими нижними чинами из крепостных батальонов, которые согласились передать подсудимым снаряд. Предполагалось, что следующее судебное заседание будет 2 октября, поэтому утром этого дня в Кронштадт приехали Тубелевич и курсистка Высших (Бестужевских) женских курсов в Петербурге Венедиктова. Последняя не была членом боевого отряда, но решила помочь боевикам. Она и привезла бомбу, которую на конспиративной квартире передала канониру одного из батальонов крепостной артиллерии.

К тому времени, благодаря информации вошедшего в доверие к Тубелевичу рабочего Архипа — осведомителя охранки, за ним и Венедиктовой пристально следили. Поэтому по выходе из квартиры они были схвачены⁸⁷². Тогда же в Петербурге арестовали и остальных членов дружины, в том числе еще одну курсистку Бестужевских курсов — Мамаеву. На нее полиция вышла, наблюдая за Тубелевичем, с которым Мамаева вместе ездила в Кронштадт 29 сентября⁸⁷³.

Было решено придать девять человек — восьмерых членов боевого отряда и Венедиктову — военно-полевому суду. Он состоялся в Кронштадте 14 октября и приговорил пятерых — Тубелевича,

Венедиктову, Мамаеву, двух военных (в том числе указанного канонира) — к расстрелу*. Еще четыре человека получили различные сроки каторги. По свидетельству одного из подсудимых — П. Т. Ефимова, все судьи были пьяны как во время суда, так и позже — в момент окончательного оглашения приговора. Решение о казни, по его словам, было принято заранее и продиктовано Адлербергом⁸⁷⁴.

Между тем даже исходя из циркуляров Столыпина приговор выглядел крайне сомнительно. Никакого террористического акта не случилось, и имело место не покушение на убийство, а только приготовление к покушению. Правда, трое из подсудимых хранили и перевозили взрывчатые вещества, но указание предавать за это военно-полевому суду поступило 9 октября, а все подсудимые были арестованы раньше — 2 октября. Получилось, что циркуляру от 9 октября была придана обратная сила, что было спорно с юридической точки зрения.

Наконец, Мамаева вообще ни с какого боку не должна была попасть на военно-полевой суд, ибо не имелось никаких данных, что она когда-либо перевозила или хранила снаряды, а арестовали ее в Петербурге, т.е. далеко от места совершения преступления, если считать таковым передачу бомб в Кронштадте и присутствие при этом.

Расскажем о личностях самих девушек.

Анна Венедиктова — почему-то называвшая себя Галиной — родилась в 1884 г. в Борисоглебске Тамбовской губернии. Ее отец, чиновник почтово-телеграфной конторы, умер в 1894 г., и вся семья — Анна, ее мать Анастасия Фёдоровна и бабушка — остались без всяких средств. Заботу о пропитании взяла на себя мать, ставшая швеей и работавшая не покладая рук, что дало возможность любимой дочери получать образование⁸⁷⁵. В 1904 г. она окончила Борисоглебскую женскую гимназию⁸⁷⁶ и приехала в Петербург, где поступила на