Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

А вот у Зубелевич, познакомившейся с Синегубом осенью 1907 г., составилось о нем противоположное мнение: «На стуле сидел юноша лет 22-х, тихий, задумчивый, с замедленными движениями; что бы он ни делал, казалось, он не переставал думать какую-то думу. Присматриваясь к нему впоследствии, я никогда не видала его развеселившимся, оживленным, живущим полной жизнью». Она добавляет, впрочем: «Но, несмотря на отсутствие в нем жизни, он производил приятное впечатление: что-то мило[е] и красивое было в лице»⁷¹⁷. Такая разница впечатлений, вероятно, объясняется тем, что они зафиксированы в разные периоды. К концу существования отряда у Льва Синегуба явно преобладало мрачное, меланхолическое настроение.

Наиболее подробно о Синегубе пишет Калашников, подружившийся с ним. Синегуб поражал остальных боевиков своей

эрудицией и широтой культурных интересов. Калашников при этом оговаривается, что среди знакомых ему революционеров, включая и многих членов ЛБО, «было модно холодно взирать на изящные искусства и клеймить их как легкомысленное развлечение для праздных натур». Однако Синегуб был очень далек от людей такого типа⁷¹⁸, как, впрочем — добавим уже от себя — и сам Трауберг, и Коноплянникова, и некоторые другие члены отряда разных периодов: Синявский, Файнберг, Иванова, З. В. Клапина, Е. П. Рогозинникова, В. В. Лебединцев, А. М. Распутина.

Калашников так конкретизирует культурные интересы Синегуба: «Особенно хорошо он знал русскую музыку и мог часами говорить о творениях Чайковского, Мусоргского, Римского-Корсакова, Бородина. Он был сведущ в русской литературе, и, когда позднее нам с ним пришлось вместе на протяжении нескольких недель прятаться в Финляндии, он оживлял бесконечные нудные часы толкованием Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тургенева, Достоевского, Толстого и других. Его слабостью был театр. „Если бы я не был революционером, я стал бы актером", - говаривал он»⁷¹⁹.

Калашников добавляет, что «было особенно жалко, что человек, настолько способный вызывать в других восхищение красотой жизни, будет приговорен к смерти в самом начале жизненного пути». Карл и связанный с ЛБО Михалевич разделяли это мнение и несколько раз предлагали Синегубу уйти из этой организации «смертников», жить обычной жизнью. Но эти предложения, по свидетельству Калашникова, только оскорбляли Синегуба: «..Я революционер по рождению, по крови и по любви к родине", — говорил он тогда с гордостью. Пусть эти слова были немного театральны, однако они выражали непреклонную решимость. Мы могли только восхищаться им»⁷²⁰.

Первым делом ЛБО в новом году стала организация покушения на начальника Петербургской временной тюрьмы Н. И. Гудиму. Поскольку эта тюрьма располагалась в помещении т. н. Дерябинских казарм (Большой пр. В. О., 108), где ранее проживали низшие чины флота, ее называли Дерябинской.

Не совсем понятно, кто был инициатором этого предприятия — ЦК ПСР или сам Трауберг. Однако личность и деятельность Гудимы, судя по ряду источников, действительно давали повод для ненависти к нему со стороны эсеров.

Гудима начинает службу в тюремном ведомстве с 23-летнего возраста — в 1892 г. Три года он занимает различные должности в железнодорожных каторжных командах в Сибири. Затем на восемь лет покидает тюремные структуры, работая чиновником в нескольких учреждениях Сибири и Сахалина. В 1903 г. переезжает в Петербург и возвращается в Главное тюремное управление. С октября 1904 по начало 1906 г. Гудима служит помощником начальника Петербургской одиночной тюрьмы («Крестов»), а в первые месяцы 1906 г. становится начальником вновь образованной Дерябинской тюрьмы⁷²¹.

В извещении Петербургского комитета ПСР об убийстве Гудимы говорится, что еще в «Крестах» он «отличался своими грубыми и дикими выходками» по отношению к политическим заключенным⁷²². Конкретные факты на этот счет нам неизвестны, но вообще, как утверждали «Биржевые ведомости» 18 января 1907 г., Гудима «слыл за человека сурового и большой руки службиста»⁷²³.

Однако главной причиной покушения на Гудиму были его действия в качестве начальника Дерябинской тюрьмы. В некрологе Гудимы некий Н. Ляшенко изображает его управление тюрьмой

в крайне положительной тональности: «Покойный, строго относясь к заключенным, нарушавшим тюремную дисциплину и порядок, в то же время проявлял постоянную заботливость в области материального и духовного состояния арестантов. При тюрьме были организованы библиотека и школа для желающих учиться грамоте, мастерские и внетюремные работы <„.> и, наконец, гигиенические условия арестантских помещений и хорошее питание заключенных составляли предмет особой заботы покойного...»⁷²⁴

Эта идиллическая картина существенно корректируется другими свидетельствами. В уже упомянутом эсеровском извещении сказано, что отношение Гудимы как к уголовным, так и к политическим узникам переходило всякую меру: «...Грубая брань, всевозможные оскорбления, нелепые стеснения так и сыпались на них». Там же заявлялось: «...Гудима дошел до того, что объявил <...> надзирателям, что за каждого убитого политического будет выдавать по три рубля награды. И действительно недавно один товарищ был убит»⁷²⁵.

Столичная пресса во многом подтверждает эсеровскую оценку деятельности Гудимы. «Петербургский листок» писал 18 января 1907 г.: «Недовольные режимом тюрьмы арестованные поднимали конфликты. Были случаи демонстраций. Солдаты, охранявшие тюрьму, даже стреляли по заключенным. Газеты отмечали случаи убийств арестантов»⁷²⁶.

Другая газета — «Товарищ» — 29 декабря 1906 г. сообщала: «27 декабря вечером стоявший во дворе временной Дерябинской тюрьмы <...> часовой выстрелом из ружья убил одного из заключенных, Густава Тальвика, 23 лет. Тальвик выглянул в окно, часовой усмотрел в этом попытку к побегу и выстрелил в него; пуля попала в голову. По пути в больницу Тальвик скончался. По официальным сведениям, Тальвик несколько раз выглядывал из окна и бранил часового, который после троекратного требования отойти от окна выстрелил в заключенного»⁷²⁷.

Даже если предположить адекватность официальной версии, всё равно убийство Тальвика выглядит жестоким и ничем не оправданным. Возможно, именно эта история подвигла эсеров к организации покушения на Гудиму.

17 января в самом начале двенадцатого часа дня Гудима вышел из своей квартиры и пошел по Большому проспекту Васильевского острова⁷²⁹. Рядом с ним шел на службу полковник морского флота. Навстречу им неторопливо приближался молодой человек лет 18-19, блондин, среднего роста и худощавого телосложения. Оказавшись в пяти шагах от Гудимы, он остановился, выхватил из кармана револьвер и дважды выстрелил тюремному начальнику в лицо. Первая пуля попала ему в верхнюю челюсть, а вторая — в лоб. Гудима