Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

Второй этап репрессий опять-таки касался выступления минеров и саперов. 5 августа 1906 г. в Кронштадте Временный военный суд под председательством генерал-майора В. А. Томашевича вынес смертный приговор десяти лицам. Среди них — Т. Герасимов, Константин Иванов, Конаков и Тер-Мкртчянц⁵⁴⁰. Ранним утром 7 августа они были расстреляны⁵⁴¹.

В обвинительном акте подсудимым инкриминировались не только арест офицеров, захват батареи «Литке» и форта «Константин», перестрелка с войсками и т. п. Им всем вменялось в вину

и соучастие в убийстве Александрова и Врочинского⁵⁴². Эта же мотивировка фигурировала в приговоре суда⁵⁴³.

И тут уже сложно говорить об адекватности обвинителей и судей. Все семь человек, имеющих какое-либо отношение к гибели офицеров, были казнены еще 20 июля. Приговоренные к смерти руководители бунта, наоборот, сделали всё, чтобы избежать жертв. Конаков перед самым расстрелом сказал: «Снимите с нас позорное клеймо убийц офицеров, в остальном же мы виноваты»⁵⁴⁴.

Несправедливость приговора понимали и сами подсудимые. Константин Иванов писал матери: «Если бы город не был на военном положении, то, конечно, ни о какой смерти или каторге не могло и быть речи...»⁵⁴⁵ Большинство обвиняемых минеров просили у судей снисхождения⁵⁴⁶. Но оно проявлено не было. По свидетельству Митрофанова, Адлерберг лично присутствовал на суде и способствовал вынесению максимально сурового решения⁵⁴⁷.

Расстрел Константина Иванова вызвал наибольший резонанс в эсеровской среде. После его казни к его матери пришел Егоров и пообещал ей убить главного военного прокурора Павлова как одного из виновников гибели ее сына'.

Константин Иванов был незаурядным и обаятельным человеком. Сын ремесленника, родившийся в 1881 г. в Петербурге, он с 16 лет работал на различных заводах. При этом заботился о своем образовании, окончил какие-то вечерние курсы. Несколько раз ездил за границу — в Германию и Францию⁵⁴⁸. В Париже Иванов слушал лекции в Русской Высшей школе общественных наук, возглавляемой знаменитым либералом М. М. Ковалевским⁵⁴⁹.

ареста и накануне расстрела говорят о нем как о любящем и внимательном сыне. В одном из

посланий он признается: «Ах, мама, как мне хочется тебя еще хоть раз увидеть, поцеловать тебя и целовать без конца твои руки, ноги, твои добрые хорошие глаза. <...> Я любил и люблю тебя, как никто на свете, как может только любить душа человеческая»⁵⁵¹.

А в письме, написанном уже перед самой казнью, Иванов прощается с матерью такими словами:

«Милая моя, дорогая, бесценная голубка-мама! Прости своего сынишку Костю, — ему не суждено быть тебе опорой на старости твоих дней. Ах, моя дорогая, как я жалею, что мне не дали с тобой свидания. <...> Просьба моя первая, конечно, чтобы ты не горевала обо мне и позабыла бы меня как можно скорее. У тебя еще есть дети, и ты обрати всю свою любовь на них. Пусть и они всецело посвятят себя тебе, окружат тебя самой сильной любовью. Прощай, мама!»⁵⁵²

Однако суду и власть имущим (как, впрочем, и матросам и минерам, убивавшим офицеров) не были интересны действительная вина и человеческие качества жертв.

Последний, завершающий этап жестоких приговоров и расстрелов наступил в начале осени 1906 г. 17 сентября Временный военный суд в Кронштадте под председательством того же Томашевича приговорил к смертной казни 19 матросов — участников событий 19-20 июля. Согласно обвинительному акту, все они были виновны не только в самом восстании, но и в убийствах и нанесении ран офицерам⁵⁵³.

Между тем из числа убийц Родионова перед судом предстали только Глебко и Лящук, поскольку Егоров и Сорокин скрылись. Последние двое, как известно, убивали и Стояновского. Лица, непосредственно убившие Добровольского и Шумова, судя по опубликованным документам, установлены не были. Два моряка обвинялись в убийстве неизвестного матроса⁵⁵⁴. Еще двое приговоренных к казни, если верить обвинительному акту, били Добровольского прикладом винтовки⁵⁵⁵, но данных, что они же и застрелили его, нет.

Основательность приговора к смертной казни остальных 13 человек вызывает сомнения. М. И. Севастьянов обвинялся в том, что, угрожая оружием, заставил одного моряка смениться, а другого стать дневальным, «выгонял нижних чинов во двор, махая обнаженным палашом и угрожая револьвером не желавшим выходить, выгонял их со двора на улицу, размахивая саблей».

И. И. Москаев, «вооруженный винтовкой, заставлял матросов смениться и заступить на дневальство, выгонял нижних чинов из помещения, угрожая убить скрывающихся», «выстрелил в виде угрозы, оборвал телефонный провод и разыскивал винтовки в канцелярии»⁵⁵⁶.

Ф. К. Голованов и Е. С. Лисицкий арестовывали троих офицеров, «причем Лисицкий приставлял ко лбу одного из них револьвер, предупреждая не шевелиться», а Голованов, приставив оружие к голове одного из моряков, «требовал патронов, вырвал винтовку у часового, стоявшего у цейхгауза»⁵⁵⁷.

С. Т. Зендриков «вел пропаганду среди матросов, намереваясь убить фельдфебеля», выгонял моряков из помещения, «угрожая смертью неповинующимся, приходил вооруженный с толпой матросов к цейхгаузу», «с оружием в руках находился в комнате во время убийства» Стояновского⁵⁵⁸.

Отметим два важных момента.

Первый — обвинение в том, что повстанцы с помощью насилия принуждали других участвовать в бунте, могло быть сильно преувеличено. «Нас заставили», «нам угрожали» — слишком очевидная форма самозащиты для матросов, желавших избежать сурового наказания.

И второй — от угрозы убить (даже с приставлением револьвера ко лбу) до реального убийства очень большая дистанция, и судьи должны были это понимать, вынося приговор. Однако этого не случилось.

Казнь происходила ранним утром 21 сентября на одном из крепостных фортов. Полковник И. И. Вальберг, руководивший расстрелом, так описал его в своем рапорте генералу от инфантерии А. К. Водару: «После первого залпа <...> все осужденные упали, но шевелились, и раздавались крики и стоны, вследствие чего я приказал повторить залп. Затем из фронта матросов вызваны

были унтер-офицеры, которые вместе с лейтенантом и доктором обошли казненных и пристрелили подававших еще признаки жизни»⁵⁵⁹.

★★★

Поражение восстания и последующие массовые расстрелы его участников оказали на Егорова огромное влияние. Свои чувства он выразил словами, полными злости,