Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

на вас ужас, не бойтесь — крепостной режим гораздо лучше тюремного. Кормят довольно хорошо, не хуже, чем в [Елизаветинском женском] институте <...> Прогулки раз в день 10 минут. Камера большая, почти совсем пустая: посреди стоит кровать, привинченная к стене, около нее стол, также неподвижно укрепленный, около двери направо от кровати туалетный уголок. Окно маленькое под потолком, выходит на каменную стену, и только в верхний ряд стекла виден клочок серого неба. Часто вспоминаю лучезарную Италию, голубое небо Венеции. Такой переход — летом в Италии, зимой за решеткой — отразился несколько на мне. Мой здоровый аппетит исчез. Надо ко всему привыкать, быть может, долго придется сидеть...»²²⁰⁸

То, что тюремная обстановка была именно такой, какой ее изобразила Стуре, видно из воспоминаний Фельдмана. Трубецкой бастион, наверное, был самой гуманной тюрьмой царской России. Заключенных кормили прекрасным обедом, на ужин часто давали яичницу, водили в баню²²⁰⁹ (смотритель Г. А. Иванишин пишет, что это делалось по субботам²²¹⁰). Но, конечно, для жаждущих свободы и любящих жизнь тюрьма всё равно оставалась тюрьмой, т. е. не самым лучшим местом на свете.

Лебединцев, арестованный как Кальвино, никому не открывал, кто он такой. 12 февраля председатель Петербургского военно-окружного суда генерал-майор П. П. Мухин зашел к нему

в камеру, чтобы вручить копию обвинительного акта. На вопрос Мухина об имени и фамилии он заявил, «что не хочет назвать себя». Когда же Мухин спросил Лебединцева, «знают ли его в итальянском посольстве или консульстве», тот ответил — он не настаивает на том, что действительно является итальянским подданным Кальвино. Лебединцев также добавил, что не желает принимать никакого участия в процессе и отказывается от адвоката²²¹¹.

В отличие от Лебединцева, некоторые другие обвиняемые, в частности Распутина и Стуре, пожелали иметь защитников. Ими стали присяжные поверенные А. А. Леонтьев, А. Т. Земель и Н. Н. Шнитников²²¹². Земель также — по назначению — стал защищать и Лебединцева²²¹³.

Адвокат Распутиной Леонтьев встретился с ней в тюрьме 13 февраля, за день до намеченного суда. Протянув ему руку, Распутина так объяснила свое положение: «Мне защитник, в сущности, не нужен. Жестокий приговор предрешен. Это несомненно. Но я избрала вас защитником, дорогой Александр Александрович, лишь потому, что я вам глубоко доверяю и надеюсь, что вы не откажете передать мой последний привет моим друзьям».

Распутина говорила медленно, спокойным, деловым тоном, как будто ничего не произошло²²¹⁴.

Леонтьев начал задавать ей вопросы по существу дела, но она отвечала вскользь, автоматически и не подыскивая для себя никакого оправдания. У нее даже вырвалось: «Скорей бы кончились все эти формальности...» Тогда адвокат напомнил Распутиной о других подсудимых, в частности о 17-летней Янчевской. Распутина стала умолять защитника добиться исключения Янчевской из процесса: «Она совсем ребенок и попала случайно. Мы не посвящали ее во всю работу. Она многого в этом деле совершенно не знает. <...> Примите все меры к освобождению ее, она должна жить...»

Потом, согласно мемуарам Л. А. Леонтьевой, Распутина заявила: «Всех нас выдал провокатор, мы даже подозреваем — кто.

Охранка предупредила события, вернее, даже сама направила, назначив день и час покушения. Как это у них хорошо организовано». «Голос Распутиной задрожал, она вся съежилась, еще больше побледнела и стала быстро прощаться. Протянутая рука была влажна и холодна, пальцы беспомощно вытянулись»²²¹⁵. Несмотря на неоднократные просьбы, ни на этой, ни на следующих встречах Распутина не назвала фамилию провокатора.

Леонтьева сообщает, что, в отличие от Распутиной, Стуре открыто обвиняла Азефа в выдаче отряда²²¹⁶. Мы с большим сомнением относимся к этим свидетельствам, и вот почему.

Весной 1908 г. член ЦК ПСР А. А. Аргунов по поручению партийного руководства расследовал обстоятельства разгрома ЛБО именно на предмет выяснения возможного предательства со стороны кого-либо из видных эсеров. Он встречался с Земелем, Шнитниковым и, по всей видимости, с Леонтьевым, а также с отдельными защитниками на более позднем суде над Траубергом и оставшимися членами отряда. И никто из адвокатов не говорил об обвинениях в адрес Азефа со стороны подсудимых. Подсудимые по делу «семи повешенных» вообще не намекали на какого-либо конкретного провокатора, хотя сугубо абстрактная мысль о провокации действительно возникала. А некоторые осужденные по процессу Карла подозревали некоего Е. (зятя эсера Г. М. Фриденсона), проживавшего в Мюнхене²²¹⁷.

Так что, по всей видимости, утверждения Стуре об Азефе и слова Распутиной, что «мы даже подозреваем — кто» предатель, являются продуктом более поздних самовнушений мемуаристки, когда роль Азефа уже стала известна. Маловероятно, что защитники в 1908 г. не решились сообщить Аргунову всё, что они слышали от подсудимых.

Нервная и порывистая Стуре перед самым судом вновь предположила, что ее могут приговорить к смертной казни. Не будучи уверена, что ее родители успеют приехать в Петербург для свидания с ней, она утром 14 февраля написала им прощальное письмо. В нем, в частности, были следующие слова:

«Дорогие мои, сейчас будет суд. Я вполне спокойна. Если будет смерть — встречу ее бодро. На всякий случай — прощайте. Мне жаль тебя, мамочка, но исполни мою просьбу — будь сильной, не падай духом. Перенеси свою любовь на Мишуню (племянник Стуре, сын ее старшей сестры. - Г. К.). <...> Передайте сердечный привет всем, кто вспомнит меня <...>

Целую вас всех много раз. Бабушка и Маша (видимо, родственница. — Г. К.), не плачьте. Папа, милый, поддержи их, подскажи, как надо принимать удары жизни. Мишутка, деточка дорогая, ты скоро забудешь свою Лидишку. Целую твою курчавую головку. Не поймешь ты общего горя. Будут еще и в твоей жизни свои радости и горести, а теперь пока спи спокойно»²²¹⁸.

Заседание Петербургского военно-окружного суда над десятью членами ЛБО началось 14 февраля около 12 часов дня. Оно проходило в самом Трубецком бастионе под председательством генерал-майора П. Д. Никифорова²²¹⁹.

Согласно обвинительному акту, всем подсудимым инкриминировались: 1) принадлежность к организации, ставящей целью насильственное ниспровержение власти, 2) покушение на убийство великого князя Николая Николаевича и министра юстиции Щегловитова, не доведенное до конца по обстоятельствам, не зависевшим от воли обвиняемых. Кроме того, Лебедева (она фигурировала в документе под кличкой Казанская, данной филерами), Смирнов и Стуре обвинялись в посягательстве на жизнь представителей полиции при своем задержании