Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

Елена Иванова также направила свое письмо в суд, где заявляла: в указанные Масокиным часы 15 октября она была на Бестужевских курсах, что способны засвидетельствовать четыре человека — директор курсов В. А. Фаусек и три курсистки¹⁵⁹². Все эти лица 8 мая 1908 г. подтвердили, что Иванова присутствовала на мероприятиях, посвященных годовщине смерти А. К. Венедиктовой и А. М. Мамаевой. Однако в данном случае эти показания были проигнорированы судьями¹⁵⁹³.

Позиция суда в отношении Ивановых представляется нам адекватной. Конечно, Масокин мог оговорить обоих Ивановых, но роль Елены Ивановой вполне соответствовала ее положению в отряде. Что же касается Трауберга, то вряд ли руководитель ЛБО, чьи приметы после недолгого ареста 2 июля 1907 г. были известны наблюдательным агентам, мог стать сигнальщиком у здания ГТУ — это было бы просто неграмотно с конспиративной точки зрения. Да и так рисковать собой для командира важнейшей боевой структуры — верх безответственности, а Карл был очень ответственным и дисциплинированным человеком.

Обратим внимание еще на два важных обстоятельства.

Во-первых, судя по всему, день этой грандиозной террористической операции выбран не случайно — первая годовщина расстрела Венедиктовой и Мамаевой. Надо полагать, что нанесение удара по правительству именно 15 октября имело для ЛБО символическое значение.

Во-вторых, Трауберг в своих планах первый раз за всю историю отряда допускал гибель людей, не принадлежащих к числу высших правительственных чиновников, их охраны или жандармов. Вряд ли можно было гарантировать, что при взрыве бомбы

мнимого прокурора в ГТУ и тем более самоподрыве Рогозинниковой в охранке не погибли бы или не получили тяжкие повреждения мелкие служащие и даже посторонние лица. Конечно, через Ветлугина в ЛБО могли знать расположение помещений в охранном отделении и до некоторой степени просчитать, куда может пойти взрывная волна. Однако разрушительная сила обоих снарядов была всё же слишком велика, чтобы в точности быть уверенным, что пострадают лишь те, кому они предназначались.

* * *

Незадолго до намеченного террористического акта Рогозинникова приехала в Выборг. Она очень хотела повидаться с Г. А. Гершуни — членом ЦК, основателем БО и крестным отцом эсеровского террора. Но он с непреклонной твердостью отказывал ей в этом, заявляя, что для переговоров с центральными партийными структурами существует такой орган, как Организационное бюро при ЦК. Между тем, зная Рогозинникову, резонно предположить, что она приезжала вовсе не для деловой беседы, а с целью получить моральное благословение от уважаемого ею человека.

Рогозинникова так настаивала на свидании, что находившаяся в Выборге В. Н. Фигнер, услышав об этом, спросила Гершуни: «Отчего бы вам не уделить ей какие-нибудь четверть часа?» Тот ответил почти афористически: «Если мы будем принимать отдельных лиц, <...> то у нас не останется времени для руководства делами партии»¹⁵⁹⁴.

Фигнер и впоследствии считала, что дать нравственное наставление Рогозинниковой, идущей на смерть, было намного важнее, чем писать воспоминания о Шлиссельбургской крепости, чем тогда занимался Гершуни. Тем более что людей, настолько страстно желавших с ним встретиться, было в то время немного¹⁵⁹⁵. Однако для Гершуни принципы оказались куда значимее сантиментов. Зато после гибели Рогозинникову уже полагалось превозносить и объявлять героиней, что «Знамя труда» еще при Гершуни не преминуло сделать¹⁵⁹⁶.

Таким было отношение отдельных руководителей ПСР к тем, кто выполнял их приказы и отдавал за них жизнь.

13 октября 1907 г. в домик, где жили боевики, снова приехала Зубелевич. Она была в курсе, что через двое суток состоится выступление Рогозинниковой, но не знала, против кого оно будет направлено. Зубелевич понимала, что увидит свою подругу в последний раз. Специально для нее захватила с собой красную гвоздику.

Рогозинникова разбирала свой небольшой архив, привезенный только что — возможно, самой же Зубелевич. Смотрела хранившиеся там письма и фотографии. Вспоминала многих людей, запечатленных на фотографиях. С любовью и нежностью говорила о матери, крестной, братьях, Мизерове. А потом бестрепетной рукой бросила всё это в огонь. Зубелевич хотела остановить ее, однако безрезультатно. Все счеты со старой жизнью были покончены: «всё напоминавшее о былом казалось ей трогательным, милым, но каким-то маленьким, побледневшим»¹⁵⁹⁷.

За прежней — смеющейся и веселой — Рогозинниковой Зубелевич увидела сосредоточенность и желание оставаться наедине со своими мыслями. Рогозинникова обдумывала свои прощальные послания к тем, кого любила. Перед сном сказала: «Послезавтра будет годовщина Насти и Гали (Мамаевой и Венедиктовой), еще через год будет годовщина Насти, Гали и Толи»¹⁵⁹⁸. Спала крепко и спокойно¹⁵⁹⁹.

Рано утром 14 октября Зубелевич тихо встала, чтобы уйти, никого не разбудив. Однако Рогозинникова тоже проснулась. Зубелевич так описывает свое впечатление от нее в эти минуты: «В утреннем белом костюме, с распущенными золотыми волосами, <...> освеженная сном, сияющая близостью свершения, она казалась мне небесным видением. Таким безмерным счастьем веяло от нее, что я ничего, кроме зависти, не могла испытывать. Я решительно не могла жалеть ее в этот момент: жалеть счастливых людей нельзя».

Рогозинникова поделилась своими чувствами с подругой: «Знаешь, у меня сейчас так на душе, как перед большим праздником в детстве; ну, напр[имер], перед Пасхой. Жду этого праздника не дождусь; и как подумаю, что так близко, так сердце и заскачет.

А что будет в самый момент (террористического акта. — Г. К.) — я уж и не знаю»¹⁶⁰⁰.

Зубелевич стала расчесывать ее длинные волосы. Она нежно гладила подруг по голове, чувствуя, что слезы подступают к глазам. Внезапно притихшая Рогозинникова произнесла: «А знаешь, <...> иногда так хочется ласки, доброй, материнской ласки — хочется, не достает ее».

Затем опять оживилась. «Она с таким веселым видом прощалась со мной, так шутила, что я не могла не поддаться ее настроению». Подруги простились на радостной, игривой ноте — и расстались навсегда¹⁶⁰¹.

* * *

Приведем — в наиболее существенных отрывках — несколько писем, которые написала Рогозинникова 14 октября 1907 г. Все они писались в такой тональности, будто убийство Максимовского уже