Белое движение. Неизвестные страницы Гражданской войны - Александр Никитич Севастьянов

Последнее объявление о розыске юного добровольца датировано ноябрем 1919 г. Наступивший затем разгром деникинских формирований подвел черту под попытками этого рода: в документах врангелевского периода мне такие объявления уже не встречались. Но это не значит, что барон Петр Николаевич, лучший из лидеров Белого сопротивления, не осознавал проблему и не искал путей ее решения.

Вообще, надо иметь в виду, что молодежь в России накануне революции представляла собой огромную и чрезвычайно значимую часть населения – почти треть его. И любой российский политик, задумывающийся о будущем страны, не мог не учитывать данный фактор. Врангель видел решение проблемы участия подростков в Белом сопротивлении не в том, чтобы выискивать их в рядах добровольцев и возвращать в родительский дом, а в том, чтобы придать этому молодежному движению организованные формы.

Так, приказом № 3719 от 12/25 октября 1920 г. он постановил: «Принять меры к скорейшему открытию кадетских корпусов и надлежащей постановке в них учебно-воспитательного дела»[27]. Это решение было не случайным, а зрелым, выношенным, ведь полутора месяцами ранее Врангель счел необходимым специально отметить в своем приказе № 3560 от 24 августа / 6 сентября 1920 г.:

«Военные училища и юнкерские школы, как из состава Русской армии, так и казачьи – Донского и Кубанского казачьих войск, подвергшиеся только что серьезному боевому испытанию, выказали столь высокую доблесть, какая по справедливости не может не быть отмечена. Из их действий на полях боя, из их успехов и потерь я убедился, что все эти училища, отлично справившись с возлагавшимися на них делами, готовы и способны и впредь выполнять серьезные задачи по борьбе с врагом за восстановление дорогой Родины.

Вижу, что дело воспитания, а также строевой и тактической подготовки в училищах поставлено правильно, проводится верными руками и стоит на надлежащей высоте.

За такую работу и результаты считаю своим долгом благодарить всех юнкеров, их ближайших руководителей и начальников и всех старших начальников, направляющих деятельность училищ и руководящих ими»[28].

Эти приказы Врангеля, в их сопоставлении, ясно показывают, что главнокомандующий Русской армии прекрасно понимал место, роль и значение молодежи в Белом движении и предпринимал нужные шаги для ее правильной организации. Но, увы, времени для этого история уже не отпустила.

* * *

Какова была судьба тех юношей и девушек, которые оказались в рядах Белой армии, после того, как окончилась Гражданская война и схлынула волна эмиграции, унесшая за рубеж сотни тысяч белогвардейцев? Понятно: кто уехал – в большинстве своем уже не вернулся назад, а принял на себя нелегкий крест апатридов, скитальцев, живших «на чемоданах» в ожидании краха Совдепии, который так и не наступил. Но какая-то часть осталась в России. Что ждало их здесь?

Пример одного из таких оставшихся мне предоставило знакомство со следственным делом моего деда (о коем будет рассказано ниже). По этому состряпанному чекистами делу о «контрреволюционной монархической террористической организации» проходило одиннадцать человек. Двое были приговорены к расстрелу, в том числе мой дед, но второй из двоих – Н. Ф. Яхонтов, племянник легендарного красного генерала А. А. Брусилова – отделался вместо расстрела 10-летним лагерным сроком. Все они пострадали так или иначе благодаря, в основном, излишне откровенным показаниям некоего Александра Георгиевича Бубнова, на личности которого я хотел бы остановиться. Вот что известно о нем согласно протоколу допроса от 23 января 1931 г., сохранившемуся в расстрельном деле № 106754, которое я конспектировал в начале лета 1993 г. в приемной КГБ на Кузнецком мосту.

Александр Бубнов, 1905 г.р., происходил из дворян города Риги; его отец был кадровым офицером царской армии. Как сам подследственный показал при допросе: «В 1918 г. добровольцем вступил в Деникинскую белую армию. Служил рядовым на 5 бронедивизионе тяжелого бронепоезда “Непобедимый”. Там же в Деникинской белой армии служил офицером-подполковником мой отец Г. А. Бубнов. Отец был старшим артиллерийским офицером бронепоезда “Непобедимый”». Обращу внимание читателей: в 1918 г. младшему Бубнову было всего 13 лет – как раз наш случай!

Но что произошло потом? В 1919 г. части, в которых служили отец и сын, были разбиты Котовским; они ушли в Польшу, попали в лагерь, бежали через Бугольмин, Вену, Болгарию, Константинополь – в Крым, к Врангелю. Отец в 1920 г. успел уплыть морем в эмиграцию, а 15-летний Александр остался с матерью, братом и сестрой в Ялте. Поступил там служить рабочим в детскую колонию, скрыв все прошлое. А это, между прочим, означает, что все чудовищное избиение белогвардейцев, оставшихся в Крыму, происходило у него на глазах. Далее из Симферополя юноша с родными подался в Гатчину, где учился в школе Менценбергера, а потом – в Москву, где работал в колонии им. III Интернационала, а с 1925 г. на заводе «Коса». Предварительно окончил 4 класса фабрично-заводского училища, получил профессию кузнеца. Прошлое Александр Бубнов тщательно скрывал. В 1929 г. ушел от матери, жил на койке у приятеля, а в сентябре 1930 г. переехал жить в клуб завода «Коса» на Ярославское шоссе.

Однако подобное тянется к подобному – и Бубнов оказался в одной компании с моим дедом, белогвардейцем-эмигрантом, вернувшимся в 1922 г. с женой из Константинополя в Россию. С ним Бубнов познакомился через своего младшего приятеля Л. С. Сигина, из мещан г. Ленинграда, моториста отдела Мосмеханизации с тремя курсами рабфака, комсомольца с 1927 г., чьи свидетельские показания сыграют в деле роль доноса. Когда Сигин, только что окончивший школу, жил при матери в Клязьминском детском доме, где служил воспитателем мой дед, Бубнов приехал туда к Сигину в гости и так познакомился с дедом.

Их неизбежно должно было сближать и общее белогвардейское прошлое, и общность происхождения – из офицерских дворянских семей. Когда дед с женой и маленьким сыном переехал в Москву, знакомство, по-видимому, продолжилось, Бубнов вошел в общий приятельский круг, стал проводить с ним совместные досуги. Хотя дед мой утверждал на допросе, что редко виделся с Бубновым и не поддерживал с ним знакомства, но из показаний Бубнова выходит другое.

Ордер на его арест был выписан еще 20 января 1931 г., раньше всех других подельников. На анкете, заполненной при аресте, он приписал: «Причин ареста абсолютно не знаю. Прошу поскорее объяснить мне. На все, что знаю, отвечу».

И ответил. Столь подробно, что утопил всех, себя в том числе. Именно его показания, на мой взгляд, в наибольшей степени погубили всех сопричастных к этому делу. На основании этих показаний, данных 23 и 27 января, были произведены и все прочие аресты. В частности, он рассказал под протокол:

«Мне известно, что в Москве сгруппировалась активная антисоветская группировка, состоящая из бывших белых офицеров и бывших кадетов: Севастьянова Б. А. – бывшего офицера флота