Средневековье и Ренессанс. Том 4 - Поль Лакруа

В начале четырнадцатого века изучение естественных наук продолжало следовать за греками и арабами; и, поскольку арабы часто не соглашались с греками, Диоскорид давая растению другое имя, чем ар-Рази или Серапион, это был плачевный источник ежедневных неопределенностей. Вместо того чтобы спрашивать саму природу, исследовать, сравнивать предметы, врачи и аптекари привязывались лишь к древним описаниям; они переводили арабские названия на греческий или передавали их аптечными наименованиями. Маттео Сильватика из Мантуи, имевший в Салерно прекрасный сад, где он выращивал полезные растения, был смущен в своих атрибуциях, как до него Симон из Кордо. Не представляя возможности сделать лучше, он пошел той же дорогой, что и его предшественник; он пытался прояснить один текст другим, тексты Диоскорида, Авиценны, Месуэ, Серапиона, тексты, которые он не мог исправить за незнанием оригинальных языков. Подобная работа, таким образом, ни к чему не приводила. Фармакопея флорентийца Дино дель Гарбо, ботанические смеси англичанина Ардерна из Ньюарка, Кодекс Манфреди о травах и растениях, используемых в медицине, едва ли имели большую ценность. Однако, для растений, росших у них перед глазами, Ардерн и Манфреди иногда расспрашивали природу. Якопо Донди и его сын Джованни, жившие в Падуе около 1340-1385 гг., хотя и копировали других, сумели, благодаря хорошо сделанным описаниям нескольких местных растений и благодаря более методичному порядку, заставить забыть своих предшественников. Liber de medicamentis simplicibus, иначе называемый Herbolario vulgare, произведение Джованни Донди, пользовалось большой репутацией. Его автор умер в 1395 году, унося в могилу глубокое уважение Петрарки, которое тот не расточал. Латинская книга ниже посредственной, Собственник вещей Бартоломея Английского из Гланвиля, удостоилась высокой чести получить переводчика по выбору Карла V. Переведенная на французский, ее популярность стала удивительной, без сомнения, потому что, содержа понемногу обо всем, она подходила поверхностным людям. Ее рукописные экземпляры находятся в главных библиотеках Парижа, в Королевской библиотеке Лондона, в Амброзианской библиотеке Милана, в библиотеке Ватикана и в Капитулярной библиотеке Меца, впрочем, столь богатой рукописями разных жанров. Эта множественность копий не помешала имени Бартоломея Английского быть забытым, роковая судьба, которой никогда не избегают посредственные авторы и которая была у него общей с доминиканцем Генрихом Даниэлем, с Иоанном из Сен-Поля, Гальфредом, Николаем Болларом, Виривазием, Людовиком из Керлеана и т.д., и т.д., чьи произведения, упомянутые Таннером и Джеймсом, все еще существуют в крупных литературных собраниях Великобритании. Это мешанина праздной, неудобоваримой эрудиции, которую, однако, следовало бы раз и навсегда внимательно изучить, чтобы увидеть, через какие заблуждения должен был пройти человеческий дух, прежде чем достичь истины. Произведения Альберта Саксонского, умершего епископом Хальберштадта в 1390 году, хотя и выходящие из ряда абсолютно бесполезных творений, не заслуживали ни репутации, которой пользовались, ни многочисленных изданий, которые с них делали. Его книга о свойствах растений, минералов и животных, Liber de virtutibus herbarum, etc., его комментарии к Аристотелю, De cœlo et mundo, De generatione et corruptione, свидетельствуют о некотором духе наблюдения, но почти детской доверчивости. Альберт Саксонский принадлежал Парижскому университету, который присвоил ему звание доктора и который, как говорят, считал его среди своих регентов философии.

Латинская Европа образовывала тогда, так сказать, единую нацию, которой различным центрам активности давали жизнь. Это были прежде всего университетские города: Париж, Милан, Болонья, Салерно, Монпелье, Оксфорд, Пиза, Прага, Кельн; это были, во вторую очередь, великие монашеские конгрегации, где сорок-пятьдесят сотрудников переводили, комментировали, оправдывали, преподавали и переписывали одну и ту же мысль, ту же теорию, ту же систему. Университет означал корпорацию. Были университеты права, университеты медицины, как университеты или корпорации монахов, портных и сапожников. Везде обнаруживается принцип ассоциации со специальным уставом, с определенной заранее целью. Труд различался в зависимости от людей: здесь – труд веры; там – труд науки; в другом месте – труд искусства или ремесла. Если мастер труда, какими были Винсент из Бове, Альберт Великий, святой Фома Аквинский, не доминировал над своей корпорацией, он оставался скованным ею. Следовательно, для освобождения независимости духа предлагались лишь два средства: нужно было вступить в братство художников или взять посох паломника и путешествовать. Иоанн Мандевиль избрал последнее. В течение тридцати трех лет он проносил по трем частям света свой беспокойный и любознательный характер. Одаренный столькими знаниями, сколько возможно было приобрести в четырнадцатом веке, знающий латинский, испанский, английский и романский языки; однако более доверчивый, чем сведущий, более благочестивый, чем наблюдательный, посещая реликвии и пренебрегая природными творениями, Мандевиль представляет истинный тип путешественников Средневековья. Их рассказы написаны с чистосердечием, с добросовестностью; они никогда не обобщают, и частности, которые они излагают, кажутся все сказками, выдуманными для забавы. Нельзя сомневаться, однако, что Мандевиль был добросовестным, когда утверждает существование племени эфиопов, имеющих лишь одну ногу, когда говорит о перце, растущем в Индии посреди леса протяженностью в восемнадцать дней пути, и рассказывает свои невероятные истории о баснословных животных или воображаемых растениях, смешанные с фактами, которые натуралисты и географы признали точными.

Начало пятнадцатого века

В начале пятнадцатого века естественная история, то смешивавшаяся с алхимией, то с токсикологией, фармакопеей или гигиеной, ещё не решалась освободиться от этой стеснительной опеки. Её разрозненные фрагменты встречаются почти во всех научных трудах того времени, особенно у Гюи де Шольяка, который собирал растения, навещая своих больных; у Валеска Тарентского, врача факультета в Монпелье; в «Фармакологии» Кристофора-Джорджа де Онестиса, и в книгах Никола Николя и Антонио Гуайнерио из Турина. Мы тем охотнее упоминаем этих трех последних авторов, что их рукописи хранятся в Национальной библиотеке в Париже (№ 6910, 6985, 6981, Старый фонд); и, просматривая их, особенно Джорджа де Онестиса, мы были поражены их образованностью и проницательностью. Свет наконец начал проникать в хаос естественных наук.

Немец, оставшийся неизвестным, первым пришёл к мысли сопроводить свой текст изображениями, представляющими описываемые объекты. Он жил, по всей видимости, в первые годы века и обитал в одной из прирейнских местностей. Его труд озаглавлен: Das Buch der natur («Книга природы»); в нём находится описание животных, деревьев, кустарников и девяноста шести растений, выбранных из числа считавшихся полезными. Автор воображает, что дал общее представление о богатствах земного шара; однако он далеко не указывает даже все известные тогда растительные произведения, ибо, кажется, не пишет по греческим рукописям Аристотеля, Теофраста, Диоскорида и Элиана, тогда как охотно цитирует Плиния, Исидора Севильского и салернца Иоанна Платеария. Этот последний номенклатор, сухой, некритичный, но иногда точный наблюдатель, считался тогда весьма почтенным авторитетом. С его сочинений сняли множество копий; три экземпляра