Привет из прошлого - Ана Вайман
Слова стоят в горле комком слез и невысказанной боли. Но я знаю, что она ответит. Я знаю наизусть каждый параграф ее неписаного кодекса: «Слабость — это выбор. Жалость к врагу — это предательство тех, кто лежит в могиле. Твой отец умер сломанным не для того, чтобы ты жалела его грабителей».
— Алессандра, — звучит в трубке снова, и на этот раз в голосе матери пробивается едва заметная, пугающая трещина. Тонкая, как волосок на стекле. — Ты не все мне рассказываешь.
Мое сердце замирает.
— Ты изменилась после отъезда в Сиэтл, — продолжает она негромко, размеренно, словно зачитывает приговор. — Твои сообщения стали короче. Твои интонации… в них появилось то, чего я не слышала с твоих семнадцати лет. Ты сомневаешься.
— Я не сомневаюсь, мама, — шепчу я, чувствуя, как по щеке катится первая, горячая и злая слеза, которую я тут же яростно стираю ладонью. — Я просто смотрю на факты. Здесь все… не так черно-бело, как мы думали во Флоренции. Люди сложнее своих подписей под банкротными актами.
— Нет ничего сложного в подлости, — отрезает Вивьен, и сталь в ее голосе звенит так отчетливо, что мне кажется — она стоит прямо передо мной в этой темной сиэтлской комнате. — Ты забыла, ради чего ты училась, ради чего ты шила эти проклятые сумки, ради чего ты отказывалась от собственной жизни все эти годы?
— Я ничего не забыла! — кричу я в трубку шепотом, боясь, что стены отеля услышат мой настоящий голос. — Ни единого дня! Ни единой твоей слезы в туалете аэропорта Такома!
— Тогда доведи дело до конца, — тихо, но сокрушительно произносит мать.
Пауза повисает между нами, тяжелая, как могильная плита. Я смотрю на стол, на рассыпанные листы с подписью Томаса Харди, на смеющегося Джейсона в рамке.
— Как там погода во Флоренции? — спрашиваю я совершенно чужим, плоским, механическим голосом.
Вивьен молчит несколько секунд. Она понимает этот маневр. Она принимает его — как принимают временное перемирие перед решающим штурмом.
— Дождь, — отвечает она, наконец, так же сухо и безжизненно. — Всю неделю идет дождь. Холодно.
— Береги себя, мама. Одевайся теплее.
— Когда ты вернешься, Алессандра?
— Скоро, — вру я в третий раз за десять минут. — Я закончу аудит, закрою структуру и скоро все расскажу. Обещаю.
— Я жду, — говорит она. И кладет трубку.
Короткие гудки отбивают ритм похоронного марша.
Я опускаю руку с телефоном. Тишина снова захлопывается вокруг меня, глухая, безжалостная, ледяная.
Я подхожу к столу, беру в руки рамку с фотографией Джейсона. Стекло холодное под пальцами.
«Ты не все мне рассказываешь», — эхом звучат слова матери в пустой комнате.
Она права. Я не просто не все рассказываю. Я больше не принадлежу ее войне.
Маска Алессии Ди Джованни — расчетливой, элегантной, неуязвимой мстительницы — не просто треснула снаружи, на виду у подозрительного Элайджи и цепкой Элеоноры. Она раскололась изнутри, в самой сердцевине моего существа, развалившись на сотни мелких, острых осколков, которые теперь впиваются в живое мясо моих собственных чувств.
Я стою посреди чужого города, в черном шелковом платье, с пачкой компромата на любимого человека в руках, и впервые в жизни понимаю: победителей в этой войне не будет. Какое бы решение я ни приняла завтра утром — нажать на курок или бросить оружие в залив, — я все равно выстрелю себе в сердце.
За окном двадцать первого этажа снова начинает накрапывать дождь — терпеливый, равнодушный, бесконечный сиэтлский дождь, которому нет дела до чужих разбитых жизней.
Глава 11
В номере пахнет им.
Этот запах не выветривается, хотя я открыла узкую створку окна еще на рассвете, и в комнату уже два часа вливается сырой, тяжелый воздух залива — йод, прелая хвоя, мокрый камень и дизельная гарь от утренних паромов. Воздух Сиэтла всегда агрессивен в своей плотности, но сейчас он не справляется. На льняных простынях, сбитых к краю широкой кровати, на тяжелом гостиничном пледе, даже на обивке кресел держится другое: тепло чужой кожи, слабый след мыла без отдушек, холодный дождь, высохший на шерсти, и тот трудноуловимый кедрово-дымный осадок, который остается от человека, слишком долго живущего в напряжении.
Я лежу на спине поперек постели. Мои ступни касаются ледяного паркета, а голова запрокинута на край матраса. Простыня подо мной остыла, но складка ткани возле подушки еще хранит отпечаток его плеча — плотную впадину, которую я почему-то не могу заставить себя разгладить ладонью.
На спинке кресла висит его рубашка.
Он забыл ее в спешке, натянув под свитер только футболку, когда в шесть утра на его телефоне беззвучно вспыхнул безжалостный экран экстренного вызова из офиса. Я помню этот момент с пугающей отчетливостью: серая предрассветная муть, очерчивающая его широкую спину, шорох натягиваемого свитера, его виноватый, тяжелый взгляд у двери и короткое, почти стыдливое прикосновение губ к моему виску. «Спи. Я перезвоню».
Рубашка осталась. Светло-голубой тонкий хлопок, безупречный воротник без галстука, слегка измятые манжеты. Дорогой, спокойный текстиль человека, который не выставляет статус напоказ, но носит его как вторую кожу. Я смотрю на эту вещь с расстояния трех шагов, и во мне поднимается темная, душная волна — смесь животного ужаса и горького, невыносимого собственничества. По правилам безопасности, вбитым мне в голову годами выучки, я должна была убрать ее в шкаф в первую же секунду, как защелкнулся замок входной двери. Стереть присутствие. Уничтожить улику. Вместо этого я лежу и смотрю, как сквозняк едва заметно шевелит пуговицу на левом рукаве.
На рабочем столе, залитом жемчужно-серым, беспощадным светом пасмурного утра, царит порядок, который сегодня кажется мне местом преступления.
Там лежит черная папка из плотной кожи. Внутри — компромат на Элеонору Харди. Подлинники и нотариально заверенные копии, выкупленные за бешеные деньги через двух швейцарских посредников: выписки со счетов подставного фонда в Делавэре, схемы вывода активов перед банкротством верфи моего отца двадцать четыре года назад, даты, подписи, экспертные заключения почерковедов. Это оружие абсолютного уничтожения. Если бросить эти бумаги на стол попечительского совета и переслать в офис федерального прокурора, от безупречного сердобольного фасада миссис Харди останется кучка пепла за сорок восемь часов.
И прямо поверх этой черной кожи, на самом краю раскрытого дела, лежит фотография.
Я так и не убрала ее. Двадцатипятилетний Джейсон смеется, запрокинув голову, на ветру у озера Вашингтон. Волосы растрепаны, ворот фланелевой рубашки расстегнут, в глазах — та ослепительная, не знающая сомнений вера в будущее, от которой