Тарский горячий твой - Хельга Дюран
Но это уже неважно. Потому что он не позвонил. Не написал. Не приехал. Значит, не думает.
— С Новым годом, моя хорошая, — сказала тётя Таня и обняла меня.
Я прижалась к ней и вдруг чуть не разревелась. В последний момент сдержалась — только скулы свело и в носу защипало.
— С Новым годом.
Новый, ага. Только сердце почему-то осталось в старом. В чужом доме, возле ёлки, которую я сама наряжала. Возле пледов, которые я раскладывала. Возле свечей, которые я зажигала. Возле мужчины, который смотрел на меня так, будто я была единственной на свете. А потом выключил тот самый свет.
Прошёл день. Потом второй. Потом третий.
От Маркова — ни слуха, ни духа. Ни звонка. Ни сообщения. Ни «Юля, прости». Ни «Юля, вернись». Ни даже «ты забыла у меня свою дурацкую резинку для волос».
Ни-ху-я.
Я сначала ждала красиво. С достоинством. Типа мне всё равно, просто телефон рядом на всякий случай. Мало ли, экстренный случай.
Потом злилась. Ходила по кухне, гремела кастрюлями, ругалась с кошками, доказывала тёте Тане, что «он мне вообще никто, просто придурок с деньгами».
Потом снова ждала. Сидела у окна, смотрела на дорогу. Слушала, как заводится у соседей «буханка», как лает чья-то собака где-то вдалеке. Всё ждала — не свернут ли к дому знакомые фары.
Потом убеждала себя, что Марков занят. Что праздники. Что у него там Ирина с её трагедиями. Что ему нужно время.
А потом поняла: если мужчине нужна женщина — он найдёт время. Он не появился, значит, не хотел.
Вот и всё.
37. Юля
Машка меня всё-таки добила.
Она звонила несколько раз. Сначала справлялась о здоровье. «Ну что, больная наша, жива?» — «Почти». — «Температура есть?» — «Есть желание умереть, считается?» — «Считается, но не уважительная причина. Лечись». Потом поздравила с Новым годом. Голос у неё был бодрый, звенящий, такой, от которого сразу хочется или веселиться, или убиться об стену. Потом снова позвонила. Потом написала. Потом опять позвонила.
И всё аккуратно, вежливо, но с одной и той же мыслью, которая торчала из каждого сообщения, как гвоздь из доски: «Когда гадать будем?»
Приближались Святки, а Святки для Машки были не просто датами в календаре. Это было святое. Это как Новый год, день рождения и распродажа косметики в одном флаконе. Ей нужно было знать будущее. Срочно. Прямо сейчас.
Водить её за нос стало уже некрасиво.
Я сидела на тётиной кухне, смотрела на телефон и понимала: хватит. Нельзя вечно делать вид, что у меня тут дела поважнее. Нельзя вечно врать, что болею. Нельзя вечно прятаться за чужими спинами, надеясь, что всё само рассосётся.
И главное — нельзя вечно делать вид, что у меня есть богатый мужик. Потому что его нет.
Я написала: «Приезжайте перед Рождеством. Погадаю. И расскажу всё».
Машка ответила через секунду: «ОГО. Алёнке пишу. Вино брать?»
Я посмотрела на сообщение и усмехнулась. «Брать».
Тётя Таня, когда узнала, что я пригласила подруг, как-то тоже оживилась.
— Я тогда к Зинаиде схожу. Давно звала.
— Тёть Тань, не надо, мы не будем мешать. Мы тихо посидим на кухне, погадаем, выпьем чуть-чуть…
— Юль, — она посмотрела на меня поверх очков. — Вы будете пить вино, гадать на мужиков и обсуждать, какой Иван Петрович козёл. Зачем вам лишние уши?
Я подавилась чаем. Горячим, с мятой, который она заварила по своему рецепту.
— Я не говорила, что он козёл.
— Просто не озвучивала.
И ушла в гости с таким видом, будто дала нам официальный пропуск в женский шабаш.
Девчонки приехали вечером.
Машка — шумная, раскрасневшаяся от мороза, в огромном пуховике до пят. Из сумки у неё торчали бутылки. Я насчитала три. И коробка конфет, и сыр в вакуумной упаковке, и ещё что-то шуршащее.
Алёна — тише, аккуратнее, в длинном пальто и вязаном шарфе, с любопытством в глазах. Любопытство у неё было такое жгучее, что можно было печку топить. Она всегда была скромной, но любопытной. Ей хотелось всё знать, но она не лезла. Ждала, пока сама расскажешь.
— Юлька! — Машка обняла меня с порога, чуть не сбив с ног. От неё пахло духами и морозом. — Ты похудела! Это что, Сибирь так работает?
— Это нервы так работают.
— Отлично, — сказала она, хлопнув меня по плечу. — Мне тоже надо. Начинай рассказывать, я вся внимание.
— Маш, дай раздеться сначала.
Алёна сняла шапку, оглядела кухню. Маленькую, уютную, с полосатыми занавесками, с кошками на подоконнике, с тётиными вязаными салфетками.
— Уютно у вас.
— Это у тёти. Я тут временно.
Слово «временно» прозвучало как-то жалко. Я сама это услышала, и все сразу поняли, что ничего временного в моей жизни нет. Есть только перманентное чувство, что я опоздала на свой поезд.
Машка тоже услышала, но ничего не сказала. Просто достала вино, сыр, какие-то конфеты и торжественно поставила всё на стол. Жест у неё был такой, будто она приносит жертву богам.
— Так, — заявила она. — Сначала празднуем нашу встречу. Потом гадаем. Потом ты рассказываешь, почему у тебя лицо женщины, которую переехал снегоуборочный трактор.
Через час стало теплее.
Не только от вина, а оттого, что рядом сидели девочки, которые знали меня с детства, и впервые за много дней мне стало не то чтобы хорошо, но хотя бы не так одиноко.
Я разложила карты Машке.
— Ну? — она наклонилась над столом, чуть не сдув свечу, которую мы зажгли для антуража. — Что там с моим недоделанным Ромео?
Я посмотрела на карты. Они легли ровно, без особых драм.
— Ромео у тебя недоделанный, это правда.
— Я знала.
— Но он не плохой. Просто… тормоз. Как все они.
— Мужик, короче.
— Типа того.
Алёна прыснула в бокал.
Потом гадала Алёне. У неё всё было сложнее: работа, мужчина из прошлого, страхи, которые она прикрывала нормальностью. Ей хотелось стабильности, но она боялась признаться себе в том, что её текущая стабильность — это просто болото.
— Так, — Машка вдруг хлопнула ладонью по столу. Чайная ложка подпрыгнула. — Теперь ты.
— Что я?
— Рассказывай. Всё как есть. Без «ой, девочки, потом».