Привет из прошлого - Ана Вайман
Сухая, выверенная годами ирония — мой верный панцирь, мое любимое оружие самозащиты — звучит в голове тупо и фальшиво. Словно дребезжащая жестянка. Она больше не режет. Она даже не защищает. Это открытие пугает меня сильнее, чем перспектива провала всей операции: цинизм, служивший мне амортизатором против боли с семи лет, внезапно испарился, оставив меня абсолютно голой перед собственным отражением.
Я заставляю себя подняться. Тело ноет странной, незнакомой тяжестью — смесью из физической близости и нервного истощения. Ноги ступают на прохладный паркет. Не надевая халата, прямо в тонкой сорочке, я иду в гостиную. Здесь все замерло в той же немой неподвижности: два недопитых бокала на столике, скомканная салфетка, брошенная на полку папка.
Я подхожу к рабочему столу, решительно включаю ноутбук и открываю зашифрованный раздел.
Папка Лоуренса Коула. Десятки отсканированных документов: схемы офшорных проводок, переуступки прав требований, закрытые протоколы ликвидационных комиссий двадцатилетней давности. Бумаги, которые должны были стать погребальным саваном для Элеоноры Харди. Я смотрю на таблицы, на суммы, на даты — черные строки на белом фоне, призванные восстановить справедливость, вернуть долг, выжечь имя Росси из позорных списков банкротов.
Бумаги мертвы. Они не пульсируют. Они не пахнут дождем и не сжимают твою руку в темноте так, словно ищут спасения от медленного удушья.
Мой взгляд помимо воли соскальзывает с экрана правее. Туда, где на полированном дереве стоит небольшая рамка. Старая журнальная вырезка пятнадцатилетней давности. Молодой Джейсон Харди запрокинул голову и смеется — открыто, яростно, так, будто весь мир лежит у его ног и никогда не посмеет потребовать платы.
Я обещала себе убрать ее. Обещала перед сном, обещала, когда собирала документы в сейф, обещала каждую минуту, пока он лежал рядом со мной. Рука тянется к фотографии. Пальцы касаются гладкого стекла, очерчивают смазанный контур его щеки, линию челюсти, которая за эти годы заострилась, покрылась сеточкой мелких трещин, но сохранила ту же упрямую кость.
Я не убираю ее. Опять. Оставляю стоять на краю стола, лицом к серому окну, лицом к городу, который методично перемалывает нас обоих.
«Ты жалка», — констатирует внутренний голос, но в нем нет прежней командирской строгости. Только усталость.
На столе оживает телефон. Короткий зуммер заставляет меня вздрогнуть, пальцы отдергиваются от рамки, словно обжегшись.
Экран вспыхивает. Элайджа Монро.
«Доброе утро, Алессия. Если ты уже разделалась со своим обязательным утренним эспрессо, буду рад перехватить тебя на полчаса в "Мерсере". Есть пара мыслей по поводу местного колорита, которые лучше озвучить вживую. Около одиннадцати?»
Я перечитываю текст дважды. Элайджа никогда не пишет просто так. За его легким, чуть богемным фасадом успешного архитектора скрывается безупречная социальная антенна: он улавливает малейшие колебания атмосферы задолго до того, как барометр покажет падение давления. Слишком нейтральный тон. Никаких шуток про погоду, никаких восклицательных знаков, которыми он обычно щедро пересыпает сообщения.
Он что-то знает? Или просто почувствовал?
Я смотрю на часы: девять пятнадцать. Времени в обрез. Нужно принять душ, смыть с себя этот запах, уложить волосы в строгую, не допускающую двусмысленностей прическу, надеть деловой костюм, натянуть маску уверенной в себе европейской хищницы и выйти в город. Теперь мне придется удерживать равновесие на канате перед двумя мужчинами одновременно: один держит меня за сердце, второй внимательно присматривается к моим страховочным тросам.
Пальцы быстро выстукивают по стеклу экрана: «Звучит интригующе, Элайджа. В одиннадцать буду на месте».
Я откладываю телефон, закрываю ноутбук и иду в ванную. Горячая вода бьет по плечам, но согреть то, что замерзло внутри этой ночью, она не в силах.
* * *
Кофейня «Мерсер» спрятана в полуподвале викторианского кирпичного здания на границе делового центра. Здесь пахнет обжаренными зернами эфиопского кофе, старым деревом и мокрыми зонтами. Внутри полумрак, гудят винтажные медные кофемашины, а за маленькими столиками сидят люди, чей доход обычно исчисляется семизначными цифрами, хотя одеты они в растянутые кашемировые свитеры и потертые джинсы. Сиэтлский шик: казаться проще, чем ты есть, чтобы никто не догадался, сколько ты стоишь на самом деле.
Элайджа уже сидит в дальнем углу, за столиком из грубого вяза. Перед ним две чашки — одна пустая, вторая дымится черным фильтр-кофе. На нем песочный пиджак из мягкого твида, шарф небрежно обмотан вокруг шеи, но поза выдает собранность: спина прямая, пальцы методично перебирают связку ключей.
— Ты пунктуальна до жестокости, — говорит он, поднимаясь мне навстречу и легко целуя меня в обе щеки. Поцелуй чисто светский, невесомый, но его цепкий взгляд успевает за эти две секунды просканировать меня с макушки до туфель. — Я только что заказал для тебя флэт уайт на овсяном. Надеюсь, флорентийские боги не покарают тебя за отказ от классического эспрессо?
— Флорентийские боги прагматичны, Элайджа, — отвечаю я, садясь напротив и расстегивая пальто. — Они прощают отступления от канона, если день обещает быть длинным.
— О, он обещает, — хмыкает он, пододвигая ко мне чашку, которую только что принес бариста. — Поверь мне на слово.
Я делаю глоток, пряча за горячей фарфоровой чашкой секундную паузу. Кофе терпкий, с ягодной кислинкой. Я держу осанку, чуть наклоняю голову, улыбаюсь уголками губ — ровно на тридцать процентов тепла, как положено женщине моего статуса, готовой к дружеской болтовне, но помнящей о делах.
— Так о чем ты хотел поговорить? Ты звучал почти загадочно в сообщении.
Элайджа откидывается на спинку деревянного дивана, скрещивает руки на груди и смотрит на меня с легким прищуром.
— Знаешь, я вчера перебирал старые эскизы, — начинает он мягко, почти лениво, — и вспомнил свою поездку в Тоскану. Десять лет назад. Мы с друзьями снимали виллу неподалеку от Сиены, но часто мотались во Флоренцию. Ты ведь училась там? В смысле, средняя школа, лицей?
Внутри у меня что-то тихо сдвигается — легкий щелчок предохранителя. Я не меняю позы. Не моргаю чаще обычного.
— Liceo Classico Dante, — произношу я гладко, без запинки. Это имя вбито в мою подкорку сотнями повторений. — Ужасно консервативное заведение с видом на старые сады. Преподаватели латыни казались ровесниками Данте, а отопление зимой работало исключительно по божьей воле.
— Серьезно? — Элайджа оживляется, но в глазах его мелькает холодный огонек профессионального исследователя. — Забавно. У моего старого партнера по бюро, Марко, дочь как раз выпускалась оттуда примерно в твои годы. Джулия Моретти. Вы должны были пересекаться, школа ведь