Тарский горячий твой - Хельга Дюран

Волосы девчонки развевались на ветру, щёки горели, она запрокидывала голову, смотрела на падающий снег, и в её глазах было что-то детское, восторженное, такое, чего я никогда не видел у Ирины.

Я смотрел украдкой на Юлю и злился.

На себя. На неё. На то, что не могу перестать. На то, что чем больше Ирина давила, тем сильнее меня тянуло туда, где Юля. На то, что я, взрослый мужик, который всё в этой жизни построил сам, не могу справиться с собственными чувствами.

Позвонил мой дружбан Саня.

— Ну что, — заржал он в трубку. — Когда ты меня познакомишь со своей Ласточкой? Я уже заждался.

Я замялся, не зная, что и говорить.

— Вань? Ты там? Чего молчишь?

— Да не знаю пока.

— В смысле не знаешь? Ты же её привёз уже? Живёт у тебя?

— Привёз. Живёт.

— И? Какая она? Красивая, поди? Вся из себя столичная?

Я заглянул на кухню. Юля стояла у плиты, что-то помешивала. Ирина сидела за столом, пила кофе, смотрела в телефон. Две разные жизни в одном помещении. Две женщины. Одна — моё прошлое. Другая — моё настоящее.

— Потом, — сказал я. — Позже.

— Ты чё, прячешь её? — засмеялся Саша. — Боишься, отобью?

— Перезвоню, Сань. Обсудим позже.

Я сбросил.

И понял одну неприятную, холодную вещь: я не хочу никому показывать Ирину. Потому что сам не понимаю, кто она для меня сейчас. Потому что если я назову её «своей женщиной», то придётся объяснять, почему я с ней не сплю. Если «гостьей», то почему она ведёт себя как хозяйка. Если «никем» — какого хуя я до сих пор не отправил её обратно в Москву.

И ещё хуже — я понимаю, кто для меня Юля.

И это понимание пугало больше, чем любые долги Иры.

Вечером я подкараулил Юлю на кухне, когда она готовила что-то к завтрашнему утру.

— Что-то хотели, Иван Петрович? — спросила она, не оборачиваясь.

Я подошёл ближе. Так близко, что почувствовал её запах: аромат цветов, ванили и хлеба. У меня внутри всё замерло, а потом перевернулось, проваливаясь в ширинку.

— Ты злишься?

Она хмыкнула. Коротко. Невесело.

— С чего бы?

— Из-за вчерашнего.

Она подняла на меня глаза, и вот тут меня окончательно накрыло.

Зелёные. Живые. Без игры. Без масок. Без той вежливой холодности, которой она отгораживалась от Ирины. Только усталость. Только боль. Только она. Настоящая.

— Я не злюсь, — сказала она. — Просто не люблю, когда меня выставляют клоуном.

— Я тебя не выставлял.

— Вы промолчали.

— Я не знал, как реагировать.

— Теперь знаете?

Мне так стыдно стало, что я теперь жалел, что промолчал вчера и не заступился за Юлю. Хозяин я в этом доме, или хуй собачий?

— Что ты хочешь на Новый год? — сменил я тему. — Не знаю, что тебе подарить.

В глазах Юли мелькнуло удивление. Я думал, она скажет, что ей ничего от меня не нужно, как делают все обиженные женщины, но девушка меня удивила в свою очередь.

— Коньки, — сказала она тихо.

— Коньки?

— Я в детстве каталась, — она пожала плечами, будто извинялась. — Давно. Ещё до того, как в Москву переехала.

Я кивнул. Это было так неожиданно — не духи, не украшения, не фены там модные.

Она стояла напротив. Я видел, как она дышит. Как двигается её грудь под тонкой тканью футболки. Как пульсирует жилка на шее. Как она смотрит — прямо, открыто, без страха.

Я не помню, кто сделал первый шаг. Может, я. Может, она. Мы просто оказались слишком близко, и воздух между нами исчез. Я чувствовал её дыхание, тёплое, прерывистое, чувствовал, как дрожат её ресницы, касаясь моих скул. Её пальцы легли мне на затылок, запутались в волосах, притягивая ближе. И я сдался.

Обхватил её лицо ладонями и впился в сладкие губы. Юля ответила не робко, а так, будто тоже ждала этого, будто всё, что было до этого, не имело значения.

Я чувствовал её вкус. Её запах. Её дыхание, смешавшееся с моим. Мои руки скользнули по её спине, прижимая к себе, и я почувствовал, как она выгнулась навстречу, как её пальцы вцепились в мою рубашку, сминая ткань.

Поцелуй был короткий. Резкий. Как вспышка. Как удар.

— Юля, — выдохнул я в её губы. И это было всё, что я мог сказать.

Она ответила стоном — тихим, сдавленным, от которого у меня всё внутри завязалось в тугой, болезненный узел.

Я хотел её. Так, что темнело в глазах. Так, что забыл, где мы, кто мы, что между нами есть что-то ещё, кроме этого поцелуя.

И в этот момент за спиной скрипнула дверь.

Мы отпрянули одновременно.

Я обернулся.

Ирина стояла в дверях. Смотрела. Молча.

И всё было понятно без слов. Её лицо было белым. Губы сжаты в тонкую линию.

Слишком близко. Слишком очевидно.

Она повернулась и ушла. Не сказав ни слова. Не хлопнув дверью. Просто исчезла в коридоре, растворилась в полумраке дома.

Я стоял, тяжело дыша, чувствуя на губах вкус Юли, чувствуя, как бьётся сердце, как кровь шумит в ушах.

Юля отошла к окну. Спина прямая, плечи напряжены. Не оборачивается.

— Идите к ней, — сказала она тихо.

— Юля…

— Идите. Она ждёт.

Я посмотрел на неё. На её затылок, на руки, которые она сцепила на груди, на то, как она вся сжалась, будто защищаясь.

Мало было у меня проблем? Я создал ещё одну. Да такую, из которой просто так не выйти. Потому что я не хочу идти к Ирине. Потому что я хочу остаться здесь. Потому что единственная женщина, которую я хочу сейчас, стоит у окна и делает вид, что ей всё равно.

Я сделал шаг к ней.

— Юля…

— Иван Петрович, — голос её был тихим, но твёрдым. — Не надо. Вам нужно поговорить с ней, — сказала она. — А мне… мне пора.

— Куда?

— В свою комнату. Где мне и положено быть.

В её голосе не было злости. Только усталость. И какая-то горькая, взрослая мудрость, от которой у меня заныло в груди.

Она вышла.

Я остался один. В кухне, где пахло хлебом и её духами.

Где-то наверху, в своей комнате, Ирина ждала объяснений. Где-то в гостевой спальне Юля, наверное, сидела на кровати, смотрела в стену и думала, что я чмошник, который ничего не может решить.

И была права, потому что я стоял здесь и не знал, куда идти.

После поцелуя я не спала