Привет из прошлого - Ана Вайман
— Да, — говорит он.
Он отстраняется первым. Я — секундой позже. Но секунды достаточно.
Я чувствую это спиной — не взглядом, а спиной, как чувствуют чужое внимание на затылке. Элеонора Харди за восьмым столом повернула голову. Медленно, по ходу разговора, с которым к ней обращаются. И эта голова остановилась ровно в ту секунду, когда мы с Джейсоном отпрянули друг от друга над белой скатертью и букетом лилий. Я не оборачиваюсь. Я подношу бокал к губам, чтобы дать рукам дело, и слушаю, как кровь стучит в горло с частотой, которая меня не устраивает.
— Работа, — говорит сосед справа, человек с медицинскими акциями, и не спрашивает — утверждает.
— Работа, — соглашаюсь я.
* * *
После десерта гости встают. Это правильно, потому что после десерта начинается аукцион, и все двигаются к роялю, и полтора часа рассадки распадаются на сто маленьких сцен, которыми управлять невозможно, — а я именно за ними и пришла.
Я беру шампанское, которого не пью, и иду в южную сторону, откуда видно террасу: за стеклом мокрые перила, свет фонарей, темные деревья, и дождь наконец начался по-настоящему, стеной, шумно.
— Мисс Ди Джованни.
Она подходит с левого плеча. Я слышу ее раньше, чем вижу — духи, ирис и что-то сухое, древесное, и голос на той же низкой ноте, что за ужином.
— Миссис Харди.
— Элеонора, — говорит она. — Здесь все на именах, это неформальный вечер.
Она делает шаг и становится рядом со мной, плечом чуть позади моего; мы обе смотрим в окно на террасу, на дождь. Так разговаривают заговорщики и так разговаривают следователи. Разница только в лице, которое смотрит на тебя в отражении стекла.
— Я хотела спросить, — говорит она. — Как вам Джейсон?
Вопрос прямой, как удар в пах, и именно поэтому я его ждала.
— Он умен, — говорит Алессия. — И, кажется, устал больше, чем показывает.
— Он всегда устает больше, чем показывает, — говорит Элеонора. — Это его особенность. Знаете, есть люди, которых усталость делает мягче, а есть те, которых она делает дальше. Он из вторых.
В стекле я вижу ее отражение: лицо не двигается, только подбородок чуть опущен. Она говорит о муже как о погоде в другом городе. Я ждала услышать в этом голосе ревность. Я жду ревность, как ждут удар — с тех самых пор, как прочитала в программке ее фамилию.
Ничего. И от этого мне становится хуже, чем было бы от ревности.
— Дальше? — переспрашиваю я.
— С ним бывает трудно договориться о важном, — говорит она. — Про малое он уступчив. Про важное — нет. Если вам нужно от него что-то стоящее, вам придется запастись временем.
Она поворачивает голову, и мы наконец смотрим друг на друга прямо, без стекла и без отражения. Платье из серого шелка, жемчуг, ровные брови, никакой косметики поверх нужного минимума. Ни одной трещины. Я ищу в этом лице хоть что-то — зависть, которую я пришла искать, узнавание, вину — и не нахожу ни грамма. Есть только ровная, спокойная работа очень точного человека.
— Время у меня есть, — говорю я.
— Вижу, — говорит Элеонора. — Флорентийцы вообще терпеливы. Ваши соотечественники работали над одной из наших реставраций — часовня в Олимпии. Пять лет. Ни один срок не сдвинулся. — Улыбка, ровно на два миллиметра. — Это я запомнила.
И это все. Она разворачивается и уходит — спокойно, не спеша. Два шага. И на третьем говорит негромко, без оборота:
— Алессия — необычное имя. Я сегодня весь вечер ищу, откуда оно мне знакомо. Уверена, найду.
* * *
Еще на ужине, между переменой блюд, я поймала эту минуту и не успела ее удержать. Женщина из фонда подходит к Элеоноре с планшетом, наклоняется — я вижу это боком, из-за хрусталя третьего стола, — и говорит что-то короткое. Два слова.
Я читаю по губам, потому что умею, потому что тренировалась, потому что в аэропорту однажды двадцать минут смотрела в спину человека, который проверял мой багаж, и с тех пор умею читать с шести метров.
«Милан. Проверь».
Одно слово я понимаю наверняка: проверь. Второе не разобрала.
* * *
После второго тоста я выхожу в курительную — не курить, у меня есть только мятная жвачка, но мне нужна комната, в которой меньше света. Курительная здесь называется библиотекой: два ряда книг по стенам, камин с нетопленым дубом, три кресла. Я оказываюсь там не одна — дверь на террасу распахнута, оттуда идет холод, мокрый запах коры и камня, и на пороге стоит Джейсон Харди, спиной ко мне, и дышит этим воздухом.
Я могла бы уйти. Я стою ровно одну секунду и не ухожу.
— Вы знаете, что она за вами следит? — спрашиваю я.
Он не оборачивается.
— Кто?
— Ваша жена. — Я подхожу на шаг, встаю подле двери, но не выхожу. — Она подходила ко мне. Спрашивала про вас. И она посмотрела на нас за столом.
Он поворачивает голову, наконец. Лицо у него в полутьме, свет из библиотеки ложится полосой на лоб.
— Элеонора никого не преследует, — говорит он тихо. — Она ведет учет. Это разное.
— Это одно и то же.
— Не для нее. — Он отступает от двери, и я оказываюсь между ним и холодом. — Она не думает о вас как о человеке. Она думает о вас как о переменной в моем положении. У нее это место пустое уже года три.
Дождь шумит ровно, широко. Я стою в двух шагах от него и чувствую лавровый холод от улицы, шерсть его пиджака, запах виски, которого сегодня не было, — значит, пил утром, до того, как прийти.
— А вы? — спрашиваю я.
Он смотрит на меня.
— Что я?
— Вы думаете обо мне как о переменной? Или как о человеке?
Вопрос выходит раньше, чем я успеваю его остановить, и все, что происходило до этой минуты — двадцать лет, тысяча страниц досье, три недели в этом городе, — выстраивается за спиной одной стеной, а впереди стоит этот человек с мокрыми от дождя волосами и молчит.
Он молчит долго. Свет фонаря проходит по его лицу и уходит.
— Я думаю о вас, — говорит он просто. — Это само по себе в моей жизни проблема.
Он делает шаг и оказывается ближе, чем нужно: не прикоснулся, нет, только воздух между нами сжался до размера ладони, и я слышу, как от него идет тепло, и я не отступаю, и это мое решение, и я знаю, что принимаю его неправильно.
— Не надо, — говорю я.
— Знаю, — говорит он. — Не надо.
Он не