Настоящий мужчина для разведёнки с прицепом - Алёна Скиф

— Мама! Он сказал, что мы с тобой нищие и папа у меня козел!

— Вот и мамаша подъехала, — отец Артема встал, нависая надо мной. — Ваша дочь — хулиганка! Смотрите, что она сделала! Я требую извинений! И чтобы вы её как следует наказали!

Его тон был таким, будто он отчитывал подчинённого. Во мне что-то щёлкнуло. Я устала. Устала от хамов, от давления, от необходимости постоянно извиняться за то, что мы существуем.

— Я поговорю с дочерью о недопустимости физической силы, — сказала я ледяным тоном, который, к моему удивлению, очень напомнил босса Ярослава. — Но прежде чем требовать извинений, научите своего сына не оскорблять других детей и не врать. Моя дочь по натуре примерная девочка. Её спровоцировали.

— То есть вы ещё и оправдываете её?! — заорал мужчина. — Я с такими, как вы, разговаривать не буду! Пойду в управление образования! Подам жалобу!

— Подавайте, — огрызнулась я, чувствуя, как трясутся колени от злости и бессилия. — И пока будете писать жалобу, объясните там, как вы воспитываете в сыне уважение к чужим семьям. А теперь извините, мне нужно забрать своего ребёнка.

Я взяла за руку Катю, которая смотрела на меня широкими, полными слёз и обожания глазами, и вышла из кабинета, оставив за спиной бурчание недовольного отца и вздох заведующей.

В машине Катя, наконец, разрыдалась по-настоящему.

— Мама, он правда плохой! Он сказал, что у меня папа… что он нас бросил потому что мы плохие…

— Это неправда, солнышко, — сказала я, садясь за руль и чувствуя, как слёзы подступают и ко мне. — Мы с тобой и Сережей — самые лучшие. А папа… он просто… он ошибся. Но это не значит, что с нами что-то не так.

И в этот момент, среди этой кучи детских слёз, своей ярости и полной беспомощности, слова Ярослава Викторовича вернулись ко мне. Не как безумное предложение, а как конкретный инструмент.

«Он не полезет к жене другого мужчины, особенно если этот мужчина — я».

Слово «жена» всё ещё пугало. Но слово «защита» звучало всё громче.

Я приехала домой в состоянии полной эмоциональной нестабильности. Мама, увидев наши лица, без слов принялась греть ужин. Сережа медленно ходил за мной по пятам. Спотыкался, но уверенно шел.

Я накормила детей, уложила их спать, и только когда в доме наконец воцарилась тишина, села на кухне с чашкой чая.

Мама села напротив.

— Дочка, что-то случилось?

Я не стала рассказывать про драку. Я сказала про банк. Про десять дней. Про угрозу выселения.

Лицо мамы стало пепельно-серым.

— Господи… Олечка, что же делать? У меня есть крохи, но этого…

— Мам, есть один вариант, — перебила я её, глядя на кружку. — Дикий. Невероятный. Я даже не знаю, как это сказать.

И я сказала. Про предложение Ярослава. Про фиктивный брак, контракт и взаимовыгоду.

Мама слушала, не перебивая, её глаза становились всё шире. Когда я закончила, она долго молчала.

— Замуж… за директора… — наконец выдохнула она. — Оля, да ты с ума сошла! Это же… это же как в кино!

— В кино бывает хэппи-энд, мам. А в жизни — сплошная мелодрама с элементами триллера, — горько усмехнулась я. — Но, понимаешь… когда он это говорил… это не звучало как пошлость или шантаж. Звучало как… деловое предложение. Жесткое, но честное. И у меня нет других вариантов.

Мама вздохнула, потянулась через стол и взяла мою руку.

— Решай, дочка. Только сердцем. Не только головой. Этот мужчина… он тебе нравится, да?

Я покраснела, вспомнив его взгляд вчера на складе и сегодня в кабинете. И тот нелепый инцидент с рукопожатием.

— Он… он другой. Не такой, как все. Но нравится ли? Не знаю. Он раздражает. Бесит. Но когда он рядом, я чувствую… что не одна.

В этот момент в тишине квартиры прозвучал резкий стук в дверь. Не звонок. Именно стук — нетерпеливый, властный.

Мы с мамой переглянулись. Кто это мог быть в десять вечера? Бывший? Нет, он бы звонил.

Сердце заколотилось. Я подошла к двери, посмотрела в глазок.

За дверью, освещённый тусклым светом лампочки на площадке, стоял Ярослав Викторович. В своём тёмном пальто, с напряжённым, серьёзным лицом. Он что-то держал в руке — не цветы, а толстую папку.

Я отпрянула от глазка, как от раскалённого железа.

— Кто? — шёпотом спросила мама.

— Он, — прошептала я в ответ. — Сам директор пожаловал. Что делать-то, мам?

— Что-что, открывай!

Я распахнула дверь, пытаясь придать своему лицу хоть какое-то подобие уверенности. Катя с совочком в руках — это одно. Ярослав Викторович на пороге в десять вечера — это совсем другой уровень стресса.

— Ярослав Викторович? — произнесла я, и голос мой прозвучал скрипуче. — Что-то случилось?

Он стоял на пороге, и даже в тусклом свете я видела, как он напряжён. Его взгляд скользнул за мою спину, где маячила фигура мамы, и он слегка кивнул.

— Коври… хм… Ольга, прошу прощения за поздний визит. Мне… нужно было передать вам кое-что срочно.

Он протянул папку.

— Это проект контракта с новым поставщиком сантехники. Тот самый, что может снизить закупочные цены. Вы проявили себя как ценный специалист, и я решил, что ваше мнение будет полезно. Нужно ознакомиться до завтрашнего утреннего совещания.

Я взяла папку, ощущая её неестественную тяжесть. Срочный контракт с поставщиком в десять вечера? Звучало как откровенная, ничем не прикрытая отмазка. Но зачем?

— И… это всё? — неуверенно спросила я и хмыкнула.

Он заколебался. Казалось, гранитная уверенность, с которой он обычно действовал, дала трещину.

— Нет, не всё… — он сделал паузу, снова глянул в сторону кухни. — Мне… нужен был ваш ответ.

Мои щёки залились краской. Так вот в чём дело! Он не выдержал и не стал ждать до утра.

В этот момент мама, оставив в покое вытирание стола, решительно направилась к нам.

— Дочь, что же ты гостя в дверях держишь? Мужчина с работы, поздно, наверное, устал. Проходите, Ярослав Викторович, проходите, — сказала она таким тоном, каким обычно зазывала на кухню соседок. — Чайник только скипел, чай свежий. Садитесь, отдохните пять минут.

Лицо Ярослава Викторовича выдало лёгкую, но явную растерянность. Он, привыкший командовать в стерильном кабинете, явно не был готов к такому стремительному гостеприимству в десять вечера.

— Благодарю, но я не хочу беспокоить, — начал он, но мама уже махнула рукой.

— Какое беспокойство? Чай заварила, варенье своё, вишнёвое. В ногах