Прости меня, отец - Катерина Сент-Клер

– Господи Иисусе, – голос Сета дрожит, но я прерываю его, мгновенно сокращая расстояние между нами.

– Нет никакого Иисуса, Сет. Только я, – бросаю я, наблюдая, как он дергается, когда я втыкаю острие маленького ножа для писем ровно под его ребрами и холодный металл легко проникает в его плоть. – Один поворот моего запястья, и ты умрешь, не доехав до госпиталя. Прием, который я узнал во втором своем походе за рубеж. Но, если ты не откроешь рта до конца собрания, я любезно помогу тебе его достать.

Я расправляю его пиджак поверх раны, и темная ткань скрывает свидетельство нашего разговора.

– А теперь будь хорошим прихожанином и заткнись нахрен.

Забрав у него бумаги, я кладу их назад в папку на кафедре, выдавливая улыбку, когда остальные начинают заполнять пространство. Сет стоит рядом с бледным и напряженным лицом, но молчит.

Дэвид заходит первым, и от его присутствия в зале будто становится темнее. Он похлопывает Сета по спине, не замечая ужаса в его глазах.

– Как ты, Сет? – спрашивает Дэвид, пройдя мимо меня и даже не взглянув. Я не отвожу глаз от Сета, высматривая любой знак измены.

Сет колеблется, скорее всего, просчитывая свои шансы на выживание, перед тем, как выдавить улыбку.

– Лучше, чем когда-либо, Дэвид, – отвечает он напряженно, но достаточно правдоподобно. – Везет же мне, – добавляет он с усмешкой, которая не достигает его глаз.

Дэвид поворачивается ко мне, полностью игнорируя Сета, теперь он сосредоточен лишь на задаче. Есть что-то в том, как Сет смотрит на него, – долгий взгляд, который Дэвид, слишком занятый собой, даже не замечает.

Они все пожалеют, что когда-либо знали Дэвида Фолкнера.

– Отец Брайар? – голос Дэвида проникает в мои мысли, его высокомерие просто требует наказания. – Готовы начать?

Я выдавливаю улыбку, поправляя воротник отработанным движением:

– Разумеется.

* * *

Все садятся вокруг сосуда со святой водой. Происходящее напоминает сцену из фильма ужасов. Мужчины и женщины передают друг другу список присутствующих, бесстыже попивая церковное вино из тех же чаш, что используются для Причастия. Никакого уважения к символам, никакого почтения к крови Христа, которой они наслаждаются как голодные комары, присосавшиеся к вене. Их жадные рты оскверняют священный ритуал, и это зрелище заставляет меня содрогнуться.

Нетрудно заметить, что я – самый молодой в этой группе извращенцев. Сет держится рядом со мной, его дыхание неглубокое, а лицо бледное. Я готов наклониться и повернуть нож для писем, который спрятал под его пиджаком, при малейшей провокации.

Я здесь ради сведений.

Я здесь, чтобы защитить Иден.

Чем ближе я подберусь, тем проще будет уничтожить все это.

Найдя телефон в кармане, я нажимаю кнопку записи и кладу его так, чтобы было слышно все. Я молюсь, чтобы этого было достаточно; молюсь, чтобы собрать достаточно улик и раскрыть их.

– Итак, как вы знаете, Роман занял место дорогого отца Кевина и был только рад заполнить пустоту, которую тот оставил после себя, – самодовольно улыбается Дэвид, а остальные поднимают свои чаши в пьяном тосте, их руки неловко, вежливо аплодируют.

Больные ублюдки.

Я через силу улыбаюсь, откинувшись в кресле с точно просчитанной легкостью.

– Для меня честь, что вы все приветствуете меня столь радушно, – усмехаюсь я, бросая взгляд на Сета, который с трудом скрывает болезненные вздохи. Его лицо кривится от усилия, и, несмотря на все остальное, его дискомфорт кажется мне забавным.

– У отца Брайара особенная связь с моей семьей, – продолжает Дэвид, играя роль обеспокоенного отца. – Как вы все знаете, у моей Иден опять случился приступ истерики, и она едва не устроила сцену…

Держись, Роман.

Я впиваюсь ногтями в свои бедра, чтобы успокоиться, несмотря на гнев, который угрожает поглотить меня. Я не могу потерять контроль сейчас. Не здесь.

– Несмотря на то что Роман много трудился для того, чтобы научить ее послушанию, ее близость к дьяволу принесла много трудностей всей моей семье. Я всегда был сосредоточен на сыне. Мой отцовский долг – защитить его от темных…

Его слова превращаются в шум, и я прикладываю все силы, чтобы сохранить спокойствие. Мысли в моей голове становятся все быстрее с каждой ложью, которую он плетет, с каждой правдой, которую он извращает, чтобы выставить себя жертвой, а Иден – чудовищем. Этой же ложью он оправдывает жуткие вещи, которые делает с обоими своими детьми.

Они все заплатят за содеянное.

И первым будет Дэвид Фолкнер.

– Учитывая, что Иден постоянно пренебрегает своей верой, я особенно благодарен за послушание, которое Роман прививает ей, – говорит Дэвид тоном, полным фальшивой признательности. – Ей был необходим кто-то, кто напомнит ей о ее месте, и попытки Романа наставить ее на путь истинный не прошли незамеченными, – он улыбается, приподнимая свой бокал по направлению ко мне. Воздух между нами накаляется от напряжения, когда он наклоняется, а глаза блестят злорадством.

– Поэтому сегодня я попрошу тебя только об одном, – он осматривает меня, будто бы оценивая как противника. – Всели в мою дочь Страх Божий, Роман. Дай ей причину бояться Его силы, – предупреждает Дэвид, нарочито отпивая из своего бокала. – Или же, разумеется, мне придется сделать это самому.

Наши взгляды встречаются в безмолвной битве за главенство, воздух между нами потрескивает от непроизнесенных угроз.

– Ты сомневаешься в моих силах, Дэвид? – говорю я беззаботно, почти весело, хотя в его выражении нет и намека на шутку.

Улыбка Дэвида превращается в что-то более холодное, расчетливое.

– Я хочу верить, что ты действительно наказываешь мою дочь за ее заигрывания с дьяволом. Но если я услышу, что ты пошел путем порока вместе с ней, что ж, нам придется пересмотреть договор, – говорит он, его голос полон слабо скрываемого снисхождения. – Я хочу верить, что ты сорвался на Зака не потому, что хотел защитить Иден, – добавляет он, прищуриваясь.

Ебаная крыса. Зак побежал к Дэвиду, как только я утратил бдительность. Мне придется разобраться с ним позже – помоги ему Господь, если мы когда-либо еще останемся наедине.

– Вы должны знать лучше, чем кто-либо, отец, женщины – это искушение. Если бы вы занимались с моей дочерью чем-то еще, кроме уроков послушания и набожности, вы бы извратили саму природу кольца, которое носите на пальце.

– Это