Луанн Райс - Песчаные замки

Агнес прищурилась, представляя, как тяжело братья переносили разлуку.

— Я хотел дать ему свой костный мозг, знаешь, братья иногда служат друг другу донорами. А у нас оказалась несовместимость. Так я узнал, что меня усыновили — родители долго не могли ребенка зачать и поэтому взяли меня.

— А раньше ты не знал?

Брендан покачал головой.

— Мы, ирландцы, стараемся ни о чем не рассказывать.

Агнес кивнула, очень хорошо это зная.

— От химиотерапии у Падди вылезли волосы, — продолжал Брендан, — и я подарил ему красную бейсболку. Он еще учился говорить, показал на нее, сказал «сапка». Страшно ей гордился. После смерти мы ее с ним и похоронили.

— Мне очень жаль, что он умер, — пробормотала Агнес.

— Знаю. Мне тоже. Он был замечательный парень.

— Поэтому ты станешь врачом. И поможешь многим другим детям.

— Надеюсь, — кивнул Брендан.

— Родители будут очень гордиться тобой.

— Они этого не увидят, — покачал он головой.

— Почему?

Брендан опустил глаза, взглянул на ее ладонь, по-прежнему лежавшую у него на руке. Она кожей чувствовала его пронизывающий взгляд. Он посмотрел ей в глаза, и у нее точно так же защекотало лицо, веки.

— Есть два способа справиться с горем, — сказал он. — Один заключается в том, чтобы открыть свою душу, больше прежнего любить людей и мир, зная, как коротка и драгоценна жизнь. А другой…

Агнес ждала, сидя на самом краешке кресла. Думала о своей семье, зная, что они переживали горе каждый сам по себе. Когда отец сел в тюрьму, те, кем они были прежде, умерли. Она себя чувствовала такой одинокой, будто все хорошее в мире исчезло, а плохое надвигается, выжидая момент, когда можно будет ударить больнее.

— Другой плохой, — сказала она. — Чувствуешь себя отрезанным, запертым в одиночестве, лишенным всякой помощи. В темноте.

— Да, — кивнул он. — Как в тюрьме.

У нее больно кольнуло сердце при мысли об отце, запертом в стенах тюрьмы Портлаоз вдалеке от любимых. Что может об этом знать Брендан?

— Ты имеешь в виду, в настоящей тюрьме? — уточнила она. — С решетками и засовами?

— Нет, — тряхнул он головой. — Я имею в виду ту тюрьму, куда ты сам себя посадил. Каждый может в такую попасть. Каждый. Одни садятся на наркотики, другие пьют, как мои родители. Строишь стены, запираешься в своей беде, пока не остается одно, о чем можно думать. Сидишь там наедине с демонами, любимые туда не могут проникнуть, ты со своими демонами выйти не можешь…

— Твои родители сидят там со дня смерти Падди?

— Почти постоянно. Время от времени пытаются бросить и всегда возвращаются к бутылке. Так им легче. Понимаешь, как только привыкнешь к такой наглухо запертой жизни, настоящая жизнь начинает казаться ужасно жестокой. Если они когда-нибудь действительно бросят пить, им придется признать правду. Понять, что Падди умер. Настоящий сын умер, а я остался.

— Ты им тоже настоящий сын, — возразила Агнес. — Если они тебя усыновили…

— Хорошо бы, чтобы они тоже так думали.

— Ты тоже ирландец. Рыжий.

— Угу, — кивнул он. — Об этом они позаботились. Выдвинули такое условие служащим католического попечительского общества и органам опеки. Рассказали мне после того, как Падди заболел. До того, как привязались к бутылке и заперлись. Из тюрьмы со временем люди выходят…

— Знаю. — Агнес опустила голову, думая об отце. Так долго они не были вместе и до сих пор не вместе…

— Ну, я ведь зашел проведать тебя, — резко сменил тему Брендан. — И еще из-за того, что ты говорила тем вечером в больнице.

Агнес улыбнулась, но в душе забеспокоилась. Что она тогда говорила? Постаралась сосредоточиться, вспомнить. Вспомнила бивший в глаза резкий свет, врачей, зашивавших рану на лбу, давящую боль в голове, биение в висках. Вспомнила, как плакала, желая увидеть родителей. Потом тьма, падение в какой-то туннель… Она умирала.

Сердце остановилось. Кругом черно. И голос, четкий голос. Что он сказал? И что она ответила?

— Ты… — пробормотала она, — хочешь стать врачом… помогать детям, больным лейкемией?

— Нет. Хочу стать психиатром. Помогать семьям.

— Но Падди…

— Падди умер. А мы живы. Мои родители и я. Ты и твои родители. Я хочу, чтобы живые жили на земле, а не умирали в тюрьме.

— Что я говорила в реанимации? — шепнула Агнес.

Брендан бережно и уверенно обнял ее одной рукой.

— Ты сказала, что молишься о видении. Чтобы понять, что делать. Сказала, что ждешь с двенадцати лет, когда твой отец сел в тюрьму. И попросила меня помочь.

— Чем?

— Снова свести вас в одну семью.

— Мам, можно позвать папу к обеду? — спросила Реджис, застыв в ожидании.

Мать не подняла глаз от раковины, в которой мыла помидоры с монастырского огорода. Держала каждый под холодной струей, потом клала на свернутое бумажное полотенце для просушки, рассеянно уставившись в окно. Один вопросик, и мать ушла куда-то.

— Мама!

— Не сегодня, Реджис.

— Почему? Он вернулся, сейчас здесь, на берегу, почему же не может прийти пообедать?

— Сложный вопрос, — ответила мать.

Реджис вытаращила глаза — руки матери дрожали, когда она брала очередной помидор. Это было видно даже издалека. Ей было трудно сдерживаться, но она взяла себя в руки, подставила томат под кран, положила на полотенце.

— Мама, мне двадцать лет, я выхожу замуж. По-моему, сумею понять.

Мать принялась за базилик, крупный растрепанный пучок с острым лакричным запахом. Одна из новых послушниц принесла его утром вместе с помидорами и цукини — молоденькая монахиня, не намного старше Реджис, если не ровесница; волосы спрятаны под белым платом.

— Мама! — настаивала Реджис.

— Девочки, мне не хочется отягощать вас своими проблемами, — сказала мать. — А это непростая проблема.

— Папино возвращение — непростая проблема? — переспросила дочь.

— Не надо сарказма, Реджис-Мария.

— Прости, — выдохнула Реджис. Хочется, чтобы все двигалось скорей: родители помирились и счастливо зажили, Агнес совсем поправилась, настал бы день свадьбы. Чтобы жизнь текла гармонично, как следует. Кошмар последних шести лет кончился, правда? От ощущения несправедливости из ее глаз брызнули слезы. Мать заметила.

— Нет, детка, ты меня прости. Я знаю, как тебе тяжело. Просто нам с твоим отцом необходимо кое-что уладить.

— Да ведь вы даже не пытаетесь! — воскликнула Реджис.

— Почему ты так думаешь? Я пытаюсь, он тоже. Мы разговариваем.

— Ругаетесь, ты хочешь сказать? Все слышали, как вы скандалили на берегу. По ветру неслись крики.