Позволь мне остаться - Екатерина Аверина

— Мирон — хороший друг нашей семьи, — поставив передо мной кружку, рассказывает Ира. — Так что тут все свои. И сахара в чай можно просить больше, — очень тепло улыбается она, а я обнимаю кружку ладонями и греюсь о еще неостывшие бока. — Ты знаешь, мужики, они же тоже разные бывают. Есть настоящие, крепкие, надежные как мой Пашка, как Мирон. А есть те, кто являются таковыми только по первичным половым признакам. Но власти и силы у них не меньше, к моему великому сожалению. В моей жизни был и тот, и другой. Тебе лет восемнадцать, наверное?

Пробежав взглядом по столу, нахожу простой карандаш и белые стикеры. Вывожу цифру «20» и показываю своей собеседнице.

— Почти угадала. Мне было восемнадцать, когда я попала в страшную ситуацию. И шестнадцать лет прожила с тираном, алкашом и насильником. Конечно, он таким был не всегда. Но все хорошее перечеркивается, когда тебя начинают унижать, брать силой, наплевав на то, что в соседней комнате спит взрослеющий сын, доить с тебя деньги.

«Ты ушла?» — пишу ей.

— Мне помогли. Тоже было очень страшно. За ребенка, за близких, за себя. Мой бывший муж был мерзким и опасным человеком. От него можно было ожидать чего угодно. Но я начала бороться, в том числе сама с собой. Это был самый сложный путь, с которого все время хотелось свернуть, все бросить. Мозг постоянно искал простые пути решения проблемы. Но я дошла до конца, и вот, — Ира кивает на дверь, — у меня семья, а внутри, вот здесь, — прикладывает ладонь к груди, — тепло и спокойно.

«Мы…» — написав, упираю острие карандаша в листок. Набираю в легкие воздуха, будто смогу начать говорить.

Ира выдвигает ящик за ящиком в столе мужа. Так спокойно, смело. У меня в животе все мышцы на мгновенье сводит. Медленно выдыхаю, стараясь расслабиться. Плохие люди не говорят о личном, тем более с такой искренней дрожью в голосе и блеском в глазах.

Она кладет передо мной блокнот вместо листочка. Благодарно кивнув, начинаю все заново:

«Мы раньше тоже пили чай всей семьей. А потом не стало мамы. Она попала в аварию. Папа много работал, чтобы не было больно. Думал вернуться с нами на родину, в Корею. Но это его родина, а мы с сестренкой родились и выросли здесь. И он остался. Сейчас я думаю, как же это было глупо — отказываться лететь. А тогда казалось самой страшной трагедией после гибели мамы.»

Останавливаюсь. Рука устала. Разминаю пальцы, проглатываю ком из слез. Тоска начинает давить на меня еще сильнее и кажется, что сейчас я точно сломаюсь.

Сделав несколько маленьких глотков чая, вновь берусь за карандаш:

«К нам домой стал приходить страшный человек. Они с папой сильно ругались за закрытыми дверями. А потом …» — по моим рукам и спине бегут мурашки. — «Он убил отца у меня на глазах, и я из-за этого потеряла способность говорить» — закрыв глаза, делаю судорожный вдох, пытаясь удержать слезы внутри. — «Тогда я еще не понимала, что уже перестала быть человеком. Я — вещь, кукла. Домашний питомец. Кто угодно, только не человек …» — карандаш ломается, на блокнот все же капают слезы, делая бумагу тоньше, почти прозрачной.

Ира забирает у меня блокнот, читает и, кажется, тоже всхлипывает. Подходит со спины, обнимает за плечи и прижимается губами к макушке, как делала раньше мама. Я скатываюсь в беззвучную истерику, а эта чужая мне женщина крепко обнимает и шепчет что-то неразборчивое, но очень теплое.

— Попей, — Ира вкладывает мне в ладони кружку с остывшим чаем. Допиваю залпом, ставлю на стол. — Мир тебе обязательно поможет. Попробуй ему поверить. Против силы, малышка, в данном случае можно бороться только силой. Большие мальчики что-то придумают.

«А если нет?» — пишу, стянув из органайзера другой карандаш. — «Если будет хуже? Если я зря сбежала?»

— Точно не зря, — уверенно отвечает Ира. — С этой минуты ты начала бороться.

Опустив голову, смотрю на свои дрожащие пальцы. Дверь открывается слишком громко. Я вздрагиваю, Ира сжимает мои плечи крепче.

— Поехали, — Мирон протягивает свою широкую ладонь. — Покажем твое украшение одному старому знакомому.

Я послушно поднимаюсь и надеваю все, что на мне было, а Ирина стискивает пальцами блокнот с моими скупыми откровениями.

— Можно отдать? — спрашивает у меня. И все они ждут моего ответа.

— «Да» — шевельнув губами, киваю, и блокнот оказывается у подполковника.

— Тебя подбросить? — Ворон обращается к своей жене.

— Нет, поезжайте. Я не домой, — она нежно касается его щеки, а в глазах появилась тоска.

Выходит, теперь я тоже испортила им праздник.

— И это я сбежал после брачной ночи, да? — дразнит ее Ворон.

— Не ворчи, — Ира легко целует его в губы и подмигивает мне.

— Все готовы? Едем? — Мирон поправляет капюшон своей толстовки на моей голове.

Я послушно разворачиваюсь и направляюсь к двери. Едем. Вдруг там нам и правда помогут.

Мирон

Читаю откровения Лии и волосы на затылке шевелятся, а руки рефлекторно сжимаются в кулаки. Смотрю на нее и словно чувствую боль, которая ее переполняет.

Малышка… это же пиздец.

Шумно втягиваю носом воздух, чтобы хоть немного остудить пламя, что разбушевалось в груди, и выдыхаю. Но легче не становится, желание убивать, рвать голыми руками обидчиков этой девочки растет и крепнет во мне. Мозгом я понимаю, что скатываюсь в ненужные эмоции, но по-другому не получается. Все, что касается Лии, задевает за живое. Буквально полосует когтями по сердцу.

Стиснув зубы, еще раз пробегаюсь словами по тексту. Комментировать нечего. Слов приличных у меня попросту нет. Отдаю Ворону листок, а девчонку притягиваю к себе и крепко прижимаю к груди.

— Все будет хорошо, — шепчу ей, обещая в очередной раз. Зарываюсь пятерней в белокурые волосы и тяну, заставляя посмотреть на меня. — Ты больше никогда не будешь вещью.

Лия растерянно хлопает пушистыми ресницами и жалобно всхлипывает. Поддавшись порыву, касаюсь ее губ своими и снова притягиваю к груди.

Ворон молча читает и никак не комментирует. Лицо абсолютно непроницаемо, но глаз едва заметно подрагивает от напряжения, выдавая эмоции с потрохами. Его тоже цепляет вся эта дикая история. Молча переглядываемся