Изгнанная в стужу. Попаданка начнёт с нуля - Анна Кривенко

Когда же Евгений Петрович возвратится?

Он не вернулся к ночи, и я едва смогла уснуть, ворочаясь и прислушиваясь к каждому шороху за дверью. А под утро первое, о чём я спросила Марью, было:

— Когда вернулся Евгений Петрович? Что он сказал?

— Он не вернулся, — напряжённо ответила она, и у меня внутри всё оборвалось. — Но уверена, он появится с минуты на минуту. Вам нельзя волноваться, госпожа, чтобы молоко не пропало.

Я кивнула, понимая, что она права, но волнение не отпускало. Моё волнение было иррациональным, но вдруг с ним что-то случилось? А вдруг он уже пострадал? И в этот момент я поняла, что испытал он, когда нашёл меня лежащей на полу. Я поняла его горе, потому что нет ничего страшнее, чем осознание того, что твой возлюбленный в опасности.

А это означало, что он действительно меня любит.

— О, Боже, Евгений Петрович меня любит! — вырвалось у меня, и губы прошептали сами собой то, что я не собиралась говорить вслух. — И я люблю его.

И в этот момент дверь в спальню резко открылась…

* * *

Евгений Петрович стоял на пороге, какой-то взмыленный, тяжело дышащий, будто бежал ко мне на всех парах, не останавливаясь ни на мгновение. Волосы его были растрёпаны, на щеках горел лихорадочный румянец, а в глазах плескалось напряжение.

— Екатерина Павловна! — он шагнул вперёд, рассматривая меня широко распахнутыми глазами, и я вдруг поняла, что прямо сейчас кормлю ребёнка.

И хотя грудь не была оголена полностью, но вид, конечно, по меркам этого мира был весьма неприличным. Я вспыхнула, попыталась прикрыться, но он резко поднял руки, останавливая меня.

— Простите, не нужно, — голос его дрогнул. — Я… я хочу видеть, хочу запомнить этот прекрасный образ на всю свою жизнь.

Я покраснела от смущения. Он сказал это так… по-особенному, словно я действительно была прекрасна в его глазах. И, похоже, это так и было — его глаза сияли восхищением, радостью, каким-то детским восторгом, которого я никогда раньше не видела в этом всегда сдержанном и холодном человеке.

В этот момент малышка закряхтела, и я начала её успокаивать. Отвлекшись на неё, я даже не заметила, как Евгений Петрович подошёл вплотную и присел на край кровати. Когда Женечка снова начала есть, я подняла голову и встретилась взглядом с человеком, которого безумно любила. Он улыбался, смотрел на нас двоих с откровенным умилением, и в этом взгляде не было ни тени прежней холодности.

— Знаете, Екатерина Павловна, — проговорил он негромко, и голос его звучал мягко и проникновенно, — я собирался быть холостяком и вообще считал детей обузой. Мне не хотелось заводить семью. Я был далёк от мысли об этом так же, как луна далека от земли. Я не понимал, что свои собственные дети становятся любимыми безо всяких усилий. Ты их любишь просто потому, что они есть, просто потому, что они твои. И ты не можешь не любить. Твоё сердце горит огнём. Вот я смотрю сейчас на свою дочь, на Евгению, и уже безумно её люблю!

Я вздрогнула. Мои глаза расширились, сердце заколотилось в груди с такой силой, что, казалось, вот-вот выскочит наружу. Он сказал это так, будто знал правду. Неужели вспомнил ту ночь? Или он просто имеет в виду, что удочерил её?

Я улыбнулась, хоть улыбка вышла натянутой, а Евгений Петрович протянул руку и коснулся моих пальцев, а потом и моего плеча, и от его прикосновения по коже побежали мурашки.

— Катюша, — голос его превратился в шёпот, интимный и трепетный, — скажите, это действительно моя дочь? Скажите, вы же тоже помните ту ночь? Ночь, которую мы провели вместе…

У меня перехватило дыхание, сердце рвануло куда-то к горлу, я замерла, чувствуя, как кровь начинает стучать в висках. Он вспомнил. Он действительно всё вспомнил! Значит, такова судьба. Значит, пришло время…

— Да, Евгений Петрович, — прошептала я, — я помню ту ночь. Это ваш ребёнок.

Он рассмеялся. Начал смеяться, как безумный — громко, радостно, почти истерично, и я смотрела на него, не понимая, что происходит. А потом я увидела в его глазах слёзы, которые текли по щекам, и поняла, что у этого человека случилась настоящая истерика счастья.

— Евгений Петрович, — проговорила я с волнением, — что с вами?

Он смахнул слёзы с глаз, успокаивающе поднял руки, пытаясь взять себя в руки, и улыбнулся сквозь влагу на ресницах.

— Простите, я, наверное, пугаю вас. Я сам себя пугаю. Просто я счастлив. Я счастлив, Катерина Павловна. Это моя дочь. Моя! — он на мгновение замолчал, а потом спросил тихо, почти робко: — Только ответьте, Катерина Павловна, а вы — моя?

Это был вопрос в лоб. Он возник резко, неожиданно, и я до сих пор не была к нему готова. Но разве я могла сказать что-то другое, когда смотрела в его глаза, полные надежды и любви?

— Я ваша, — прошептала едва слышно. Я правда это сказала?

Он улыбнулся — широко, радостно, будто в одно мгновение обрёл покой и смысл всей своей жизни.

— Спасибо, — проговорил Евгений Петрович с облегчением. — За ваше прощение. За то, что существуете. Спасибо за дочь. Спасибо за всё! Я обещаю, вы забудете прошлое, как будто его и не было. Теперь всё будет исключительно иначе. Клянусь!

И я поверила. Поверила до конца, по-настоящему. Потому что люди с таким взглядом не лгут…

Глава 70. Только любовь...

Я переступала со ступеньки на ступеньку, чувствуя боль во всём теле. Прошло несколько дней после родов, и я ужасно устала сидеть запертой в душной комнате, мечтая только о том, чтобы выйти на свежий воздух и почувствовать, как солнце касается лица. Марья держала меня под руку, другая служанка несла Женечку, и мы решили выбраться — подышать, размяться, увидеть хоть что-то, кроме стен спальни.

Марья приказала служанке покачать ребёнка, чтобы он уснул, а потом повернулась ко мне и улыбнулась:

— Я вас провожу. Вам нужно немножечко пройтись. Аллеи чистые, ухоженные, полюбуйтесь цветами. Нужно двигаться, нужно восстанавливаться!

Мы прошли всего несколько десятков шагов, и я почувствовала, как силы стремительно покидают меня. Ноги стали ватными, дыхание сбилось, и я поняла, что дальше не смогу.

— Буду возвращаться, — произнесла я, уже собираясь