Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман
Когда эхо исповеди ещё дрожало под сводами, Отрик властным жестом велел Хокону выйти из тени. Ярл ступил в круг света — тяжёлый, пахнущий морем и железом, с торжествующим огнём в глазах.
— Подойди, сын мой, — пророкотал Черный Ворон, и голос его наполнился сакральной мощью. — Ибо то, что свершилось в тайне и страсти, ныне должно быть запечатлено пред ликом Неба.
Он заставил Хокона встать подле Мойры. Дева казалась хрупким стеблем рядом с вековым дубом, её пальцы ледяным холодом коснулись горячей ладони северянина. Отрик накинул на их соединенные руки край своей чёрной столы, символизируя нерасторжимые узы.
— Властью, данной мне Святой Церковью и покровительством Личфилдского епископства, я подтверждаю союз сей! — возгласил он, и слова его ударили в стены, точно молот о наковальню. — Что Бог сочетал в испытаниях и плоти, того человек да не разлучит.
Он возложил руки на их головы, и в этот миг древний обряд превратил пленницу в законную супругу, а похитителя — в полновластного хозяина её судьбы.
— Объявляю вас мужем и женою перед миром и небесами!
У Мойры закружилась голова. Стены капеллы поплыли перед глазами, душный воздух сдавил грудь, и в душе её поднялся неистовый протест. Но в этот миг, сквозь гул в ушах, до неё донёсся далёкий, рокочущий голос волхва из земель Руси. «Не противься постылому… прими свою долю, ибо в ней сокрыто величие твоего рода».
Слова старца, пахнущие горькой полынью, утихомирили бурю в её сердце. Она бессильно склонила голову, принимая рок, который уже накинул на неё свою золотую сеть, но сердце её превратилось в холодный камень.
Свейн Вилобородый, наблюдавший за этим триумфом из тени, медленно кивнул: теперь замок Стаффорд стал свидетелем рождения союза, который перекроит карту Севера.
Двери зала распахнулись с тяжёлым стоном, и брат Отрик вошёл в круг света, ведя за собой Мойру и Хокона. Дева ступала безвольно, точно тень, а её бледное лицо казалось высеченным из холодного алебастра. Священник замер во главе стола и, воздев руки, заставил умолкнуть даже ропот пламени в очаге.
— Свершилось! — провозгласил Чёрный Ворон, и голос его, исполненный грозной власти, ударился о своды. — Тьма сомнений рассеялась пред светом исповеди. Небо приняло покаяние и явило нам правду, сокрытую от глаз суетных.
Он обвёл присутствующих тяжёлым, торжествующим взором, задержавшись на окаменевшем лице Амлайба и замёршем Эдварде Корвиде.
— Пред лицом Всевышнего дева открыла сердце: ложе было разделено, и плод, что ныне зреет в её чреве, зачат от семени ярла Хокона. И нет в том греха блуда или позора прелюбодеяния!
Ропот возмущения захлебнулся, когда Отрик ударил ладонью по столу, где всё ещё мерцал драгоценный кинжал со «слезами Фрейи».
— Ибо ведайте все: союз сей — законен пред небом и людьми! Имеются свидетельства и обеты, данные в землях северных, кои скрепляют их узы нерасторжимой цепью. Хокон — не пленитель, но супруг, избранный провидением для дочери Гэллоуэя. Дитя их — не бастард, но законный наследник двух великих кровей, и на то есть воля Божья, коей не властен противиться ни один смертный!
Отрик обернулся к застывшему совету. — Отныне Гэллоуэй и Дания связаны кровью, и дитя, что взойдет от этого корня, будет нести в себе законное право обоих домов. Спор окончен. Воля Божья явлена.
Слова священника пали на головы лордов, точно свинцовые плиты. Свейн Вилобородый, гордо стоявший в центре зала, едва заметно улыбнулся, видя, как искусно Отрик перековал оковы плена в брачные цепи.
Мойра стояла неподвижно, чувствуя, как взгляды присутствующих обжигают её, точно калёное железо. Она помнила шёпот волхва, и эта горькая память была её единственным щитом в час, когда её честь и свобода приносились в жертву великой игре престолов.
Мойра.
«Вот я и жена постылого ярла».
Эти слова отдавались во мне глухим стоном, точно погребальный звон в сером тумане. Жена — по воле мужчин, по лукавому решению совета, по церковной печати, притиснутой к пергаменту без согласия моего сердца. Жена насильника, чьи руки всё ещё жгли мою кожу. Господи, укрепи дух мой, ибо плоть изнемогает.
Я сидела в покоях, что ныне отвели нам с Хоконом, и не смела даже кончиком пальца коснуться тяжёлых соболиных мехов на ложе. Комната дышала чуждым мне богатством: стены были задрапированы шерстяными тканями, где в затейливых узорах сплетались свирепые северные звери; на полу темнели шкуры медведей, а в углу высился сундук, изукрашенный резьбой. На дубовом столе теплилась свеча, и пламя её дрожало, словно само страшилось освещать это место.
После совета, где преподобный Отрик сплёл мои руки со сталью Хокона, меня безмолвно препроводили сюда. Мой отец, конунг Свейн и муж мой по принуждению остались за дубовыми дверями, дабы в кубках вина растворить условия брачного договора. Они спорили о приданом и землях так буднично, словно речь шла о мене скота. А я… я была той самой землей, которую они мерили шагами.
Внезапно дверь отворилась, и в покои вошла женщина в скромном чепце. Я вскрикнула, но в следующее мгновение сердце моё, оледеневшее от горя, пропустило удар.
— Агнес! — вырвалось у меня из груди.
То была моя верная служанка, прибывшая из родных туманов Гэллоуэя вместе с отцом. При виде её родного лица, хранившего запах домашнего очага и вереска, стены Стаффорда на миг перестали казаться мне каменным мешком. Мы бросились друг другу в объятия, и я зарылась лицом в её плечо, впервые позволив слезам пролиться.
— О, моя бедная девочка, — шептала Агнес, поглаживая мои растрепанные волосы. — Я здесь. Твой отец привёз меня, чтобы ты не была одна среди этих волков.
Радость от этой встречи была горькой, как полынь, но она дала мне силы выпрямить спину. Теперь у меня был свидетель моего горя и тайный союзник в этом логове врага.
Я прильнула к узкой щели окна. Ночь опустилась на замок тяжёлой саваном, и лишь мерный топот стражи внизу разрывал безмолвие, точно отсчёт времени до рассвета.
Только поутру я смогу вновь узреть лик отца. Только на заре — припасть к его ногам и выплеснуть всё, что выжгло мне душу. Я так долго пробивалась к нему сквозь штормы и мглу, перенеся и солёную ярость моря, и кандалы плена, и ледяное дыхание унижения. В каждой молитве я видела его дом как единственную пристань, где замолкнет страх.