Имя на ее губах - Любвизар
— Не зудит.
Элия опустилась на сухую траву поодаль, уставилась в мутную серость неба. Свечение от этих двоих шло дрянное, тревожное — воняло паленым мясом.
Она зажмурилась. Пыталась вспомнить лазарет, Тобиаса, который наверняка сейчас грызет ногти в углу, немытые бинты, раненых... Но в башке крутилось только то, что произошло на площади. Голоса. Черт бы их драл, эти голоса, и ледяная дыра под ребрами.
Ночной присел в трех шагах. Не шевелился, но спину жгло от его взгляда.
— Боишься? — спросил он.
— За город боюсь.
— Не про то спрашиваю.
— А про другое с тобой базарить не о чем.
Он заткнулся. Ветер гонял по полю сушняк, где-то за холмом проорала ночная птица. Элию накрыло дикой, свинцовой усталостью — не физической, а той, когда просыпаться утром тошно.
— Знаешь же, что он из тебя все соки выжмет? — опять подал голос Ночной. — Приспособит как железку.
— Знаю.
— А я чего хочу, знаешь?
Элия открыла глаза, повернулась. Он сидел, ссутулясь, словно мешок с костями. Ни оскала, ни блатного тона — одна старая, въевшаяся в мясо тупая тоска.
— Ну?
— Хочу, чтобы ты меня прибила, — прохрипел он. — Наглухо. Без этих ваших волшебных воскрешений и новых кругов. Чтобы просто кончилось всё. Устал, мочи нет.
Элия смотрела на него, и руки переродились — перестали трястись. Вспомнила, как сама стояла над пацанами в лазарете и думала: «Хоть бы ты уже сдох, не мучился». Только вслух такого никогда не говорила.
— Не буду я тебя прибивать, — выцедила она. — Я латаю. Убивать — это по вашей части.
— Сделаешь исключение, — ухмыльнулся он, но ухмылка выпирала гнилью.
Он уткнулся носом в колени. Элия снова уставилась в серую муть, где пробивалось утро. Обычный бандит, паскуда, спаливший два города, сидит на корточках и скулит, просит пулю в лоб. И что с этим дерьмом делать — хрен его знает.
К рассвету поднялись. Лунный пошел первым — прямо через холмы, на север. Элия плелась следом, чувствуя, как мокрая трава хлещет по ногам. Ночной замыкал. Хрипел в спину, как загнаный пес, и его «Помоги умереть» гвоздем засело в башке.
Что будет на Перекрестке — псу под хвост ведомо. Позволить вытирать об себя ноги она им не даст. Инструментом не станет, хватит с нее. Если придется сдохнуть, чтобы поставить точку, — значит, так тому и быть.
Она еще не знала, что с её смертешки всё только начнется. И что, издыхая на этих мокрых камнях, она увидит не двух кровавых Зверей, а двух сопливых пацанов, которые просто до смерти боятся темноты.
Глава 3
Перекрёсток оказался не местом. Скорее — паршивым состоянием. Пространством, где вечная серость накрылась медным тазом: прямо над головой пролегла ровная, как по линейке, черта, расколовшая небо на белое и чёрное. Элия встала на краю этой чертовщины, чувствуя, как воздух вокруг густеет, давит на грудь — будто сама земля под ногами дышит по-другому, через силу.
Лунный вышагнул на середину поляны, замёрз, повернулся к ней:
— Здесь граница. Без согласия второй стороны хрен кто переступит. Единственное место, где мы не убиваем друг друга.
— В Ауре вы отлично сцепились, — буркнула Элия.
— Там мы оба косякнули, — отрезал он. — Переступили, потому что тебя почуяли. А на Перекрёстке правила работают. Напасть нельзя. Базарить, смотреть, щупать — сколько влезет, а нанести урон — хрен там.
Ночной ухмыльнулся и плюхнулся прямо на эту самую черту. Развалился так, что правую сторону заглаживало серебром, а левая утопала в густой тени. Элия впервые увидела этот бред так близко: граница пролегла ровно посередине туши одного мужика.
— Садись в центр, — Ночной ткнул пальцем в точку между ними. — На крест. Единственная точка, где мы можем сцапать тебя в четыре руки.
Элия не шелохнулась. Стояла в трёх шагах и вглядывалась в этого урода, который валялся на меже и тёр про прикосновения с таким видом, будто зовёт перекусить.
— Не сяду.
— Это ещё почему? — нахмурился Лунный.
— Потому что я хрен знает, что из меня вылетит, когда вы оба ко мне прилипнете. Вы ни черта не объяснили, на кой вам это надо.
Ночной поднял голову. Глаза чёрные, впалые, и оскала больше нет — одна тупая усталость да ещё какая-то херня, которую Элия разобрать не смогла.
— Помнишь, как ты брякнулась на площади? — прохрипел он. — Ты нас слышала. Всех моих жмуров и его мертвую пустоту. Значит, ты — прокладка между нами. Можешь переваривать нас обоих одновременно. И без драки.
— И на кой мне этот подарок?
— Чтобы мы поняли друг друга, — вставил Лунный. — Мы же базарить не умеем. Любое слово — повод для драки, любая мысль — измена. А через тебя, может, и прочухаем, что там внутри нагажено. Если сможешь это перетащить — глядишь, и войну завяжем.
Элия уставилась на него. Светлый, ровный, как столбовой дворянин. Лицо — каменное, но в голосе впервые прорезалась не глупая спесь, а какая-то протухшая тоска, которую он так судорожно прятал за своей осаночкой.
— Серьёзно? Мира захотели?
— Хотим понять, светит ли он нам вообще, — выцедил Лунный.
Элия перевела взгляд на Ночного. Тот всё так же ковырял межу, но на напарника косился дико, словно ждал подвоха или подсечки.
— Веришь ему? — спросила она.
Ночной сухенько так хохотнул, будто сухарь разломил:
— Ему? Снаружи не верю, внутри тем более. Тебе верю. Ты первая, кто при виде нас под себя не ходит. Хочу глянуть, чё из этого выйдет.
Элия вздохнула и медленно поплелась к центру. Земля под босыми ногами сходила с ума: справа леденела, слева обжигала, и эта дрянь поднималась выше — к коленям, к брюху, к сердцу. Она опустилась на мокрую траву, ровно на перекрестье двух полос, и задрала подбородок:
— Кончайте свои фокусы.
Ночной поднялся, подошёл. Шёл тяжело, неохотно, завалился на колени справа. От него попёр сухой жар, как из печки перед грозой. Лунный подошёл слева — шаг лёгкий, шёлковый. Сел на корточки, и от него дунуло таким дубаком, что зубы сразу выбили дробь.
— Готова? — спросил Лунный.
— Нет, — честно соврала она.
Правда всё равно никого не волновала — они уже вцепились. Кто первый хватал — не разглядела, но в ту же секунду в грудь ударило. Обоими сразу. В одну точку.
И башку разорвало к чертям.
Ни голосов, ни картинок. Она просто перестала быть Элией. Секунда растянулась в вечность,