Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

Старец медленно протянул Амлайбу клубок, где чёрная нить пера орла крепко связывала золото и серое серебро.

— Прими то, что предчертано. Ибо за бурей, что ныне рвёт твои паруса, стоит рассвет династии, равной которой не знала земля предков.»

С этими словами видение начало таять, превращаясь в клочья утреннего тумана, и Амлайб очнулся, чувствуя на губах холодный привкус пророчества.

Три рода. Три судьбы. Одна нить.

Амлайб вздрогнул тогда, словно от холода.

Теперь, сидя на своём кресле, он вновь перебирал в памяти это видение.

— Золотая змейка… — пробормотал он едва слышно. — Моя дочь.

Он провёл рукой по резному подлокотнику, где волк и орёл были вырезаны рядом.

— Серый волк… — прошептал он. — Кто ты?

И орёл… чёрный ли он? Или сероглазый, как в видении?

Ветер ударил в ставни, и факелы качнулись.

Амлайб поднял взгляд к высокому проёму, где сквозь серое небо виднелись рваные облака.

— Ты жива, — сказал он тихо, будто обращаясь к далёкому берегу. — Я это видел.

Но кто тот волк, что спутал следы? И кто орёл, что стал угрозой с неба?

Осень сжимала землю в своём холодном кулаке.

А лорд Мак Гилле-Бригте ждал — и знал, что нити судеб уже переплетаются, и распутать их будет не под силу ни человеку, ни королю.

Если история зацепила — не отпускайте её! Заберите в библиотеку и погладьте звёздочкой ⭐

Порт Монтрёй-сюр-Мер.

Тёплый октябрь стоял над побережьем Франкии редкой милостью. Мягкий ветер с Ла-Манша едва тревожил сонное море, а в порту Монтрёй-сюр-Мер суда лениво покачивались на зеркальной зыби, точно боясь нарушить хрупкое равновесие этого краткого затишья. Сверкая свежей смолой, над пристанью возвышалась громада «Морского волка» — нефа, чьё чрево уже поглотило пятьдесят закованных в сталь воинов и их верных боевых коней.

Костяк команды составляли угрюмые, надёжные фризы, чьему морскому чутью капитан вверял свою жизнь охотнее, чем молитвам. Впрочем, не обошлось и без спешных замен в последний час перед отливом. Прежний кок бесследно растворился в портовых переулках, словно призрак, а двое корабельных нашли свою погибель в бесславной пьяной резне в местном трактире, пав от ножей случайных собутыльников.

На их место спешно приняли новых людей, чьи лица ещё не примелькались в море, но капитан лишь крепче сжимал рукоять меча: в его ремесле шторм в сердцах людей был куда привычнее, чем буря в океане. Он знал, на что идёт, и верил, что эта пузатая дубовая крепость выдержит любое испытание.

Над водой тянулся запах соли, мокрой древесины и смолы. Пронзительные крики чаек вплетались в гомон портового люда, что спешно катал пузатые бочки и громоздил окованные сундуки в чрево мощной нефы, замершей в ожидании перехода к берегам Дувра.

Гуго де Понтье замер у кромки причала, плотнее кутаясь в тяжёлые складки плаща от свежего дыхания Ла-Манша. Рядом с ним, точно изваяние из сурового гранита, высился Эдвард; лицо его было сосредоточенным, а взгляд уже мерил раствы грядущего пути.

— Итак, — промолвил Гуго, придерживая тяжёлым камнем край пергамента, расстеленного на дубовой бочке, — от стен Монтрёя ваш лежит к Дувру. Коли небо одарит благосклонностью и попутным ветром, переход сей отнимет менее двух зорь. Будем уповать, что дыхание моря переменится и более ничто не задержит ваш бег.

Он поднял взор на мачты нефы, где тяжёлые паруса нетерпеливо вздрагивали, ловя первые порывы холодного воздуха.

— Откладывать путь далее невозможно, — произнёс Эдвард, и голос его стал суров, как гранит береговых утесов. — Срок, данный королём, тает, точно мартовский снег под солнцем. Каждая минута промедления здесь — это лишний камень в стену, которую возводит вокруг моего дома предатель.

— Впрочем, сие малое промедление пошло во благо леди Мойре, — заметил Гуго, — ныне она кажется куда более полной сил и здоровья, нежели в тот час, когда впервые переступила порог моего замка, изнурённая долгой дорогой.

Граф де Понтье выпрямился, и в его глазах отразилось холодное золото октябрьского солнца.

— Пусть же крепость этих стен пребудет с вами и на палубе «Морского волка».

— Истинно так, мой друг, — кивнул Эдвард, и голос его прозвучал твёрдо. — Из Дувра мы устремимся к Стаффорду, под защиту стен моего тестя, элдормена Этельвирда.

Он медленно провёл огрубевшим пальцем по линии, что змеилась через земли Мерсии, прорезая сердце острова.

— А оттуда до родной Камбрии останется лишь малый шаг, если дороги будут милостивы и свободны от засад. Да и до Гэллоуэя от Стаффорда — рукой подать.

Гуго поднял на него внимательный взгляд.

— Ты уверен, что мормэр Гэллоуэя ждёт свою дочь и примет Мойру без колебаний?

— Он её отец, — ответил Эдвард твёрдо. — И если кто способен защитить её именем и мечом — так это он.

Гуго кивнул.

— Тогда следует упредить обоих: и мормэра в его туманных пределах, и элдормена Этельвирда в Стаффорде. Пусть сталь их будет остра, а люди — в сёдлах.

— Мною уже начертаны два послания, — отозвался Эдвард, и голос его был глух, точно удары прибоя о сваи причала. — Одно устремится в Гэллоуэй, другое — к дубовым вратам Стаффорда.

Он на мгновение замер, вглядываясь в серую пелену горизонта, где небо венчалось с морем.

— Там, под сенью Стаффорда, Мойра обретёт защиту под рукой своего отца. А я… — в его интонации прорезался скрежет вынимаемого из ножен клинка, — я призову силы тестя и устремлюсь в Камбрию, к родному Пенриту. Стены моего дома стеснены осадой. Мэри и мой наследник ныне в тени великой беды.

Гуго, не мигая, всмотрелся в суровый лик побратима, запечатлевая в памяти эту решимость.

— Тебе предстоит сойтись лицом к лицу с иудой, Эдвард. С тем, кто делил с тобой хлеб, прежде чем вложить в руку врага твои цепи.

— Я выстою, — тихим эхом отозвался тот, и в этой тишине было больше клятвы, чем в криках целого войска. — То мой долг перед предками и живыми.

Ветер, потяжелевший от сырости, неистово рванул плащ Гуго, точно пытаясь удержать путников на берегу.

— Ты вступаешь в пределы, где всякий союз зыбок, а верность — лишь слово, брошенное на алтарь корысти, — предостерег граф Понтье. — Этельвирд — муж осмотрительный, чья мудрость сродни осторожности лиса. Он не станет бездумно обнажать меч ради чужих распрей, пока не увидит в том нужды для своего рода.

— Он не ради распрей, — возразил Эдвард. — Он ради крови своей дочери и внука. Мы с ним всегда ладили. Более того, это он заключил брачный