Развод. Отринутая истинная генерала-дракона - Мила Зайн

Я хотела видеть мужа униженным, растоптанным, но не думала, что правда окажется такой уродливой.

Значит, он не отец.

Значит, та туманная, грязная ночь, о которой говорила Элара, была всего лишь… одной ночью.

Значит между ними не было страсти, не было романа за моей спиной, который я рисовала в своем воображении, подпитывая ненависть.

Был лишь долг. Пустой, механический, омерзительный долг.

Облегчение, которое я чувствую, горькое, как яд. Он не изменял мне сердцем.

Но он все равно переспал с ней. Все равно позволил этому случиться. Все равно пришел ко мне после, с запахом чужих духов на коже, и смотрел мне в глаза, пряча во взгляде ложь.

Он не доверился мне. Не пришел и не рассказал правду. Ни перед тем, как собрался исполнить свой долг перед Империей, ни после…

Он просто решил все за меня.

И эта боль от разрушенного доверия никуда не делась. Она все еще здесь, ноет под ребрами тупым, раскаленным гвоздем.

А ребенок…

Что теперь с ним?

Плод интригана Кейрана, этого предателя. Как я могу носить его дитя?

Все смешалось.

Жалость к Рагнару, которого использовали так же, как и меня.

Отвращение к Кейрану.

И панический, животный страх за того, кто растет внутри.

Мать не та, кто зачала. А та, кто выносила и родила.

Я вспоминаю пять лет бесплодных надежд. Каждый месяц одно и то же: ожидание, молитвы, а затем снова женские дни и кровь, и тихие, душащие слезы в подушку, чтобы Рагнар не слышал.

Я, последняя из рода, который героически сдерживал прорыв Печати на Севере, мечтала лишь об одном — о своей собственной семье. О маленьких теплых ручках, о детском смехе в пустых коридорах.

И вот, у меня будет ребенок. Но какой ценой?

Я хочу помочь Рагнару.

Он — единственная сила в этом змеином гнезде, способная противостоять и Кейрану, и той тьме, о которой говорил Фенрис. Если падет Рагнар, падет все. И я вместе с ним. И мой нерожденный ребенок.

Я не могу рассказать ему правду о себе. О том, что это я в теле Лиран. Не сейчас. Он не поверит.

Он увидит лишь ведьму, которая пытается манипулировать им.

А что он подумает о том, что ребенок не его? Даже страшно вообразить…

Я должна действовать анонимно. Подбросить ему те документы с компроматом из библиотеки. Разоблачить Кейрана.

Я сижу на полу, и одиночество давит на плечи тяжелее гор. Я одна против всего мира. В чужом теле, с чужим ребенком, окруженная чудовищами.

И в этот миг кольцо на моем пальце теплеет.

Не обжигает, не давит. А именно теплеет, словно кто-то живой и добрый осторожно коснулся моей руки.

Я поднимаю ладонь, смотрю на фамильный артефакт Аматерас. Золотой дракон, кусающий свой хвост, кажется, на мгновение оживает.

И я вижу не глазами, а сознанием.

Картины, обрывочные, как осколки разбитого зеркала.

Передо мной возникает лицо женщины с волосами цвета лунного серебра и золотыми глазами, как у Рагнара. Она смеется, и ее смех похож на перезвон колокольчиков.

Я видела это лицо. В семейной галерее замка. На огромном, потемневшем от времени портрете, перед которым всегда стоят свежие белые лилии.

Это покойная Императрица Серафина.

Лицо в моем сознании гаснет, и вместо него всплывает новая картина: сад, залитый солнцем, чаша с вином, в которую незаметно падает капля тьмы. И снова лицо Императрицы, которое теперь искажается болью. Я слышу ее предсмертный крик.

Что ей нужно от меня? Осудить? Проклясть за то, я ношу дитя предателя?

Но вместо осуждения в голове звучит тихий, ясный шепот, сотканный не из звуков, а из чистого света:

— Я с тобой.

Всего три слова. Но они рушат плотину, которую я так долго строила вокруг своего сердца.

Слезы, горячие и горькие, наконец прорываются наружу. Я плачу, уткнувшись лицом в колени, и это слезы не отчаяния, а облегчения.

Я не одна.

Неужели в кольце спрятаны воспоминания Императрицы? Или может частичка её души?

Мысль, хрупкая и сияющая, становится моим новым якорем. Я поднимаюсь с пола, вытираю слезы.

Решимость возвращается, уже не холодная и мстительная, а твердая, как сталь.

Я снимаю кольцо, рассматриваю его, сжимаю в ладони. Оно теплое, живое. А потом снова надеваю на палец, и оно льнет к коже, как родное. Как часть меня.

Я иду в библиотеку. За документами. Хватит прятаться.

Поздний вечер. Коридор пуст, лишь редкие факелы отбрасывают на стены пляшущие тени. Дверь в библиотеку Лиран не заперта. Я толкаю ее, и она беззвучно поддается.

Внутри темно. Я зажигаю свечу, и ее слабое пламя выхватывает из мрака бесконечные ряды стеллажей.

Я быстро нахожу тайник, достаю папку с компроматом на Кейрана. Теперь нужно передать ее Рагнару. Анонимно. Но как?

Через Элару. Испуганная, но верная служанка. Она отказалась шпионить за мной, выбрала меня. Возможно, она поможет.

Я прячу папку под складками платья.

План созревает, простой и рискованный.

Я заверну документы в обычный пергамент без печатей. И попрошу Элару незаметно оставить сверток у дверей кабинета Рагнара во время смены караула.

Да. Так я и сделаю.

И в этот момент из-за стеллажа, из самой густой тени, выходит фигура, заставляя меня вздрогнуть и выдохнуть от облегчения, что я успела спрятать документы.

— Госпожа, я уже заждался вас, — голос Фенриса, тихий и шипящий, заставляет кровь застыть в жилах. — Но я рад, что вы не забыли и пришли. Итак, приступим к ритуалу.

Я застываю на пороге, как мышь, застигнутая змеей. Папка с компроматом на Кейрана, спрятанная под складками платья, кажется раскаленным клеймом.

Фенрис выходит в центр библиотеки, в круг света от одинокой свечи. На полу, уже разложены ритуальные принадлежности. Я вижу знакомый по омерзительному амулету пористый костяной кинжал, чашу из черного обсидиана и горстку каких-то сероватых, дурно пахнущих семян.

Воздух в библиотеке, еще недавно пахнувший лишь старой кожей и пергаментом, теперь пропитан сладковатым, тошнотворным душком тления.

Ритуал.

Слово падает в оглушительную тишину моего сознания, как камень в бездонный колодец.

Я совершенно не представляю, что делать.

Каждое движение Лиран, каждое слово, каждый жест во время ее темных обрядов должно быть были отточены годами. Любая ошибка, любая неточность, и этот фанатик поймет, что перед ним самозванка.

И что он тогда сделает? Со мной? С ребенком?

Паника ледяной змеей скользит по позвоночнику, но