Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман
В этот миг из теней у борта раздался слабый хрип. Один из вёрдов, Магнус, лежал в луже собственной крови, судорожно цепляясь за жизнь. Ульф подскочил к нему, рывком приподняв за ворот кольчуги.
— Где она?! Говори, пока я не скормил твоё сердце воронам!
— Хокон... — выдохнул умирающий, и изо рта его потекла алая струя. — Ярл Хокон... он пришёл вчера днём. Сказал — его добыча. Забрал... на берег.
Тишина, последовавшая за этими словами, была страшнее шторма. Свейн медленно перевел взгляд на брата. В глазах конунга застыл приговор: он понял, что его политический шедевр, его великий союз, был почти растоптан в пьяном угаре человеком, которому он доверял больше всех.
Ледяное молчание Свейна резало плоть вернее, чем кованая сталь. Хокон почувствовал, как мир вокруг него начал рушиться: пьяный туман мгновенно выветрился из головы, оставив после себя лишь едкий привкус грядущей беды. Слова умирающего стражника ударили наотмашь. «Его добыча...»
Осознание масштаба катастрофы прошило его насквозь. Та «замарашка», которую он волок через плечо, над которой насмехались его собратья и которую он осквернил на медвежьих шкурах, была не просто рабыней. Она была тем самым «сокровищем», залогом мира, ключом к Гэллоуэю. Его политическим венцом, ставшим его личным позором.
— Хельга... — хрипло выдохнул Хокон, не смея поднять глаз на брата, чей взор уже сулил ему петлю. — Она у Хельги! Я приказал отмыть её... Она там!
Не дожидаясь ответа, он сорвался с места. Хокон бежал по пристани, сшибая пустые бочки и сонных воинов, ведомый лишь безумной, отчаянной надеждой. Его сапоги вбивали песок в прибрежную тину, а сердце колотилось в рёбрах, точно пойманная птица.
Он ворвался в домик Хельги, едва не сорвав дверь с петель. Старая карга, дремавшая у остывающего очага, вскочила, испуганно запричитав.
— Где она?! — взревел Хокон, хватая старуху за плечи так, что хрустнули кости. — Девчонка! Златовласка! Веди меня к ней!
— Так в твоих же покоях она, господин... — задрожала Хельга, тыча пальцем в сторону своей лучшей комнаты. — Отмыта, одета... Ты сам не свой, ярл, я её туда проводила и ушла…
Хокон отбросил старуху в сторону и кинулся в свою комнату. Он распахнул дверь, готовый упасть на колени, молить, угрожать, запереть на засов — сделать что угодно, лишь бы исправить содеянное.
Но в комнате его встретила лишь мёртвая тишина.
Шкуры у очага хранили следы борьбы и его недавнего торжества, но на них было пусто. Распахнутый сундук зиял чернотой, а на полу сиротливо лежали обрывки синей шерсти — всё, что осталось от платья «невесты». Оконце было открыто, и в него врывался сырой морской ветер, принося запах соли и насмешливое эхо шторма.
Его «сокровище» исчезло, оставив его один на один с гневом конунга и окровавленной честью Гэллоуэя.
Свейн переступил порог, и воздух в комнате мгновенно сделался тяжёлым, как перед ударом молнии. Его взгляд — острый, лишённый милосердия — в мгновение ока считал всё: размётанные шкуры, пятна крови, разорённый сундук и перекошенное лицо брата. Конунг понял всё без единого слова.
— Тварь, — выдохнул Свейн.
Его кулак, тяжёлый, как боевой молот, врезался Хокону прямо в челюсть. Глухой хруст кости совпал с грохотом падения: ярл отлетел к стене, сползая по грубым брёвнам, а из его рассечеённого рта брызнула алая кровь.
— Поднимайся! — взревел Свейн, хватая брата за шиворот и встряхивая, как шелудивого пса. — Моли нового распятого Бога или старых асов, чтобы она была жива. Моли, чтобы её больше никто не тронул. Если с её головы упадёт хоть один золотой волос по вине другого — я лично скормлю тебя приливу.
Они выбежали из крепости, ведомые яростью и холодным расчётом. Далеко уйти раненая, измученная девчонка в чужой земле не могла. Поиски привели их к окраине, к покосившемуся сараю, от которого тянуло запахом прелого сена и свежей смерти.
Там, в пыли, захлебываясь собственной кровью, корчился дозорный. Степан помял его хорошо, но жизнь ещё теплилась в его груди.
— Пленные... — прохрипел он, хватая Свейна за край плаща. — Сбежали... Девка... рыжая бестия... она помогла им, обвела меня как барана…
Свейн прижал сапог к его ране, заставляя кричать от боли.
— Говори, падаль! — его голос вибрировал от сдерживаемой жажды убийства. — Ты тронул её? Кто-нибудь из твоих псов касался её в этом сарае?!
— Нет... — простонал стражник, и глаза его начали закатываться. — Не успели...я был один… не хотел делиться… они напали... я думал... лёгкая добыча... а она…
Свейн оттолкнул его, брезгливо вытирая руку о плащ. Но прежде чем он успел отдать приказ прочесать лес, со стороны пристани примчался молодой дружинник, задыхаясь от быстрого бега.
— Конунг! — выкрикнул он, указывая на серую зыбь фьорда. — Одной карги нет! Угнали ночью!
Свейн ничего не ответил. Он лишь медленно отвел взгляд от Хокона, чей вид — жалкий, с разбитым лицом и затравленными глазами — теперь вызывал у него не гнев, а ледяное отчуждение. Конунг замер, превратившись в изваяние, вросшее в серый датский берег. Солёный ветер трепал его плащ, донося рокот разбушевавшегося фьорда, где в пенных валах исчезла его последняя надежда на бескровную победу.
Ему нужно было крепко подумать.
Он дал своё слово. Слово Конунга Дании. И он его не сдержал.
В голове Свейна, словно кости в гадальном мешке, перемешивались варианты. Если Мойра погибнет в пучине — это война с Гэллоуэем до последнего человека. Если выживет и доберётся до отца — это позор, который не смыть серебром, и клеймо насильника на всем роду Еллинга. Пять дней, которые он так искусно выторговал у судьбы, теперь работали против него: каждый час промедления превращал его из хитроумного стратега в загнанного охотника.
Он смотрел на бушующее море, понимая, что эта принцесса только что перевернула всю шахматную доску. Она не просто сбежала — она забрала с собой его право на Гэллоуэй, оставив взамен лишь холодную ярость и необходимость принимать решение, от которого задрожит вся Дания.
— А что, если всё переиграть? — едва слышно прошептал Токе, шагнув из тени к самому плечу конунга.
Свейн медленно повернул голову, и в его глазах, холодных, как лед фьорда зимой, сверкнул опасный интерес.
— Что ты имеешь в виду? — уточнил он, чеканя каждое слово.
— Объявим во всеуслышание, что обряд свершился, — вкрадчиво продолжил Токе, и его голос зазвучал как шелест змеи в сухой траве. — Скажем,