Кошмар у Врат - Скарлетт Сент-Клэр

— Что? — я рассмеялась не потому, что его слова были забавными, а потому, что это было нелепо. — Пап, нет.

Я думала, что ненавижу то русло, в которое свернул наш прошлый разговор, но это я ненавидела еще больше. В моих отношениях с Захарией существовали четкие границы, даже когда я его дразнила. Мы никогда не прикасались друг к другу с сексуальным подтекстом, никогда не целовались. Не знаю, что делало эту черту такой прочной, но никто из нас ее не переступал. Может потому, что мы оба в каком-то смысле были подвержены идеологии: семьи не позволили бы наследнику из одной семьи быть с наследником из другой, так что не было никаких причин поддаваться искушению… не то, чтобы оно вообще было.

Отец смотрел на меня, и я знала, что он пытается определить, говорю ли я правду. В конце концов он расслабился и снова взял в руку вилку.

Думаю, он мне поверил.

— Ты имеешь что-то против Захарии? — спросила я.

— Нет, — ответил он. — Если только он не притронется к тебе. Тогда я убью его.

От его угрозы у меня по спине пробежал холодок, хотя в ней и не было необходимости. Мой отец, может, и попросил Захарию присматривать за мной, но сделал это лишь потому, что у него не было другого выхода. Он не доверял главе семьи Зареф меня, ни как своего единственного ребенка, ни наследницу семьи Левиафан.

Вот что он на самом деле пытался защитить: свою империю.

— Можешь перестать планировать его убийство, пап, — сказала я. — Захария никогда ко мне не притронется.

ЗАХАРИЯ

— Думаешь, он нажрался и свалился туда? — спросил Кассиус.

Я стоял напротив брата, в паре футов от крутой насыпи канала моря Курари, и смотрел вниз на раздутое тело мужчины. Кожа приобрела серовато-синий оттенок, а изо рта вывалился язык. На лице засохли водянистые ручейки крови.

Это был Эфраим — человек, о котором Лилит рассказывала мне прошлой ночью.

— Не уверен, что это тот самый случай, Кассиус, — сказал я.

— Самоубийство? — предположил он.

Я бы тоже так подумал, если бы не кровь.

— Только если он вспомнил, как исповедовал свои грехи Лилит, — ответил я.

— Знаешь то, чего не знаю я? — спросил Кассиус.

Я промолчал. Ответ был — нет.

Я напрягся, почувствовав чье-то приближение, и слегка повернулся: к нам шел мужчина. Его звали Хистори. Я хорошо его знал и ничуть не удивился его появлению. Подозреваю, это именно он вытащил Эфраима из канала. Ему не впервой выуживать трупы из воды.

— Просто охуенно, — пробормотал Кассиус себе под нос. Я бросил на него неодобрительный взгляд.

— Тори, — сказал я.

— П-приветствую, мистер Зареф, сэр, — произнес он.

Иногда Тори говорил как взрослый, а иногда — как двенадцатилетний ребенок. Сейчас он звучал как ребенок.

— Это ты вытащил старину Эфраима из канала? — спросил я.

— Д-да, сэр, — ответил он.

— Видел, как он упал?

Он покачал головой.

Жаль.

После недолгой паузы он спросил:

— Пытаетесь понять, как он умер?

— Мы знаем, как он умер, — сказал Кассиус. — Разве не видно? Он утонул.

Тори быстро и яростно замотал головой.

— Он был мертв еще до этого. Он умер в тот самый миг, когда из его глаз пошла кровь.

Я нахмурился, наблюдая за Тори, но он не сводил глаз с мертвеца.

— Это предупреждение, — прошептал он.

— Ну, блядь, понеслась, — с ноткой раздражения протянул Кассиус.

Я проигнорировал его.

— Предупреждение от кого, Тори?

Когда он снова посмотрел на меня, от испуганного ребенка не осталось и следа. На меня смотрел совершенно другой человек — тот, кто видел нечто за гранью этого мира.

— От богов, — сказал он твердым и непоколебимым голосом. — Разве вы их не слышите? Они стучат во врата.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ЛИЛИТ

Остаток обеда мы избегали тем о моей матери и Захарии. Когда мы закончили, отец проводил меня на улицу. Именно этой части я боялась больше всего. Не потому, что приходилось прощаться, а потому, что каждый раз гадала: не сегодня ли тот самый день, когда Люциусу Левиафану надоест мое дерьмо, он зашвырнет меня в свою машину и увезет домой.

Я не понимала, почему он до сих пор этого не сделал. Наверное, все еще надеялся, что я вернусь сама, чтобы ему не пришлось быть плохим парнем.

Фишка с отцом заключалась в том, что он слишком хорошо меня знал. Заставь он меня вернуться силой, я бы никогда его не простила. Это слово отсутствовало в моем лексиконе точно так же, как и в его. И все же я знала, что у моего пребывания в Ниневии есть срок годности, даже если мне не хотелось этого признавать.

— Лилит, — произнес отец, замедляя шаг, когда мы приблизились к внедорожнику.

Мне не понравилось, как он произнес мое имя. В нем скользило напряжение, словно он изо всех сил старался, чтобы это не прозвучало как приказ.

«Ну вот и все, — подумала я. — Мое время вышло».

Я мысленно перебрала варианты, хотя их было не так уж много перед лицом моего громадного отца и его людей, двое из которых отирались неподалеку, бдительные и настороженные. Я почувствовала, как волоски на затылке и руках встали дыбом от напряжения. Без боя я не сдамся.

— Я хочу попросить об одолжении.

Я удивленно моргнула. Отец редко просил об одолжениях. Он терпеть не мог чувствовать себя кому-то обязанным.

— О каком? — спросила я, даже не пытаясь скрыть подозрительности в голосе.

— Твоя мать устраивает свой ежегодный гала-вечер…

— Пап… — начала я, понимая, к чему все идет.

Он хотел, чтобы я пришла. Хотел создать видимость сплоченной семьи, не только для церкви, но и для конклава.

— Лилит. Пожалуйста.

Отец никогда не говорил «пожалуйста», и было ясно, что ему пришлось изрядно потренироваться, потому что отчасти его мольба прозвучала как приказ.

— Приди ради меня.

Я уставилась на него, не желая скрывать своего раздражения.

— Мама знает, что ты просишь об этом?

— Я не спрашиваю ее разрешения, — ответил он. — Я хочу, чтобы ты была там.

«Зачем?» — хотелось спросить мне. — «Чтобы ты мог притворяться, будто мы — одна счастливая семья?»

Вот только это бы не прокатило, да и время меня поджимало. До встречи в «Восхвалении» оставалось полчаса, и примерно столько же требовалось, чтобы просто вернуться в Ниневию, и то, если повезет с пробками. К тому же Захария не шутил насчет опозданий. Он был человеком слова до мозга