Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

Я сделал ещё шаг, почти прижимаясь к ней, чувствуя, как жар её пышного юного тела пробивается сквозь шерсть платья. Мой взгляд остановился на её губах, в которых ещё дрожала девичья припухлость.

— Ты — лишь красивая подделка, лакомый кусок, который, возможно, кто-то ловко подбросил мне в руки, — прошептал я ей в самые губы. — Может, ты и впрямь благородна телом, но в глазах твоих хозяев ты стоишь не дороже ослицы. А значит, и я буду брать то, что мне причитается, не заботясь о выкупе.

Девица вспыхнула, и в её глазах цвета грозового неба сверкнула такая яростная гордость, что на миг я едва не поверил её лжи. Она не отступила, хотя её округлые бёдра коснулись края моего стола.

— Грязь смывается водой, дан, — отрезала она, и её голос звенел, как железо о железо. — А рабство — это не цепи на руках, это низость в сердце. Если ты не видишь разницы между рабыней и леди, значит, ты еще бóльший дикарь, чем говорят на моих берегах.

Моё терпение лопнуло, как перетянутая струна. Я хрипло рыкнул, и в один резкий выпад сократил разделявшее нас пространство. Мои пальцы вцепились в ворот её нового платья, и грубая шерсть с сухим, яростным треском разошлась под моим напором.

— Посмотрим, какая кровь течёт под этой изысканной ложью! — выдохнул я ей в самое лицо.

Ткань поддалась, обнажая белизну плеч и пышную, высокую грудь, которая судорожно вздымалась от негодования и страха. Лиф платья бессильно опал, открывая взору всю притягательную мягкость её юного, налитого соками тела. Кожа её, не знавшая доселе грубых мужских рук, казалась сияющим шёлком в багровых отсветах очага. На бледном плече, точно клеймо, алел свежий след от плети — жёстокий контраст с её совершенной красотой.

Она закрылась руками и замерла, полуобнаженная.

— Ищи свою правду, дан, — прошептала она, и хотя в её глазах стояли слёзы, голос оставался твёрдым как сталь. — Рви одежду, если это всё, на что ты способен. Но помни: раздев леди, ты не сделаешь её рабыней. Ты лишь покажешь, что сам — не более чем зверь в человечьей шкуре.

Я замер, глядя на это ослепительное сочетание беззащитной плоти и несокрушимого духа. Ладонь моя, лежавшая на её горячей коже, невольно дрогнула.

Страсть, подогретая её сопротивлением и ослепительной наготой, окончательно вытеснила остатки рассудка. Я не слушал её речей — в моих ушах гулом прибоя отдавалась лишь собственная кровь.

Рывком я притянул её к себе, сминая остатки платья, и она вскрикнула, когда её пышная грудь прижалась к моей жесткой кольчуге. Я подхватил её под округлые, тяжёлые бёдра, чувствуя их живое, бьющее через край тепло, и в два шага преодолел расстояние до очага.

Я бросил её на густые медвежьи шкуры. Она упала, точно сбитая с ног лань, и золото её волос разметалось по темному меху, сияя в багровых отсветах пламени. В этом полумраке её юное, налившееся силой тело казалось выточенным из чистого света. Я навис над ней, загораживая огонь, и мои ладони, привыкшие к эфесу меча, грубо и жадно скользнули по её бархатной коже, сминая нежную плоть.

— Твое достоинство не согреет тебя ночью, леди! — прохрипел я, впиваясь взглядом в её бледное лицо. — Здесь нет твоих рыцарей. Здесь только я, шкуры и огонь. И ты будешь принадлежать мне, будь ты хоть королевой небес!

Девушка задыхалась, её тело инстинктивно выгнулось под моим весом, подчеркивая статную линию бёдер и соблазнительную мягкость живота. Она попыталась оттолкнуть меня, её ладони уперлись мне в грудь, но это было всё равно что пытаться остановить скалу.

— Ты берешь лишь то, что может взять животное! — выдохнула она, и её глаза, полные слез и яростного огня, встретились с моими. — Тело моё в твоей власти, дан. Но душа моя проклянёт каждый твой вздох!

Я заставил её замолчать, накрыв её губы своими в требовательном, солёном от её слёз поцелуе. Мои руки требовали большего, исследуя каждый изгиб её пышной фигуры, которая, казалось, была создана именно для этого момента — для грубой страсти северного воина и тишины этой пламенной ночи.

Страсть в одно мгновение переродилась в слепую, первобытную ярость. Когда мои губы с жадностью искали её шею, она, извернувшись всем своим статным, сильным телом, впилась зубами в моё плечо. Боль обожгла резче огня, и я почувствовал во рту солёный вкус собственной крови.

Я взревел, точно раненый медведь, и остатки человеческого разума окончательно покинули меня. Ярость ударила в голову, застилая взор багровой пеленой. Не помня себя от унижения и ярости, я наотмашь ударил её по лицу.

Звук пощёчины хлёстко разнесся под сводами, перекрывая треск поленьев. Голова девушки мотнулась в сторону, золотая волна волос закрыла её лицо, и она тяжёло рухнула обратно на шкуры. На её бледной, нежной щеке мгновенно расцвело багровое пятно, а из разбитой губы потянулась тонкая алая струйка, марая белизну её пышной груди.

Она замерла, оглушённая, прерывисто хватая ртом воздух. Её округлые бёдра мелко дрожали под моими ладонями, а в глазах, только что метавших молнии, застыло ледяное, бездонное отчуждение.

— Зверь… — выдохнула она, сплёвывая кровь на мех. — Ты только что доказал свою «правду», дан. Меч и кулак — вот и вся твоя доблесть. Бери, что осталось… если тебе в радость обладать мёртвой плотью.

Ярость, подогретая привкусом собственной крови на губах, окончательно вытеснила остатки человека. В глазах потемнело, и яростный стук сердца в ушах заглушил её хриплый шёпот. Если она хотела зверя — она его получила.

Я навалился на неё всей тяжестью своего тела, вдавливая её пышные, мягкие формы в жёсткий мех шкур. Мои руки, не знавшие жалости в бою, теперь грубо и жадно сминали её податливую плоть, не заботясь о синяках, что расцветали на её алебастровой коже. Девушка рванулась под моим весом, её округлые бёдра в последний раз инстинктивно дёрнулись в попытке спасения, но я прижал её колени к настилу, лишая малейшей возможности к бегству.

Я видел её расширенные от ужаса зрачки, в которых отражалось пламя очага, и кровь, мазавшую её подбородок, но милосердие было мёртвым словом. Одним движением я сорвал остатки одежды, обнажая её статную, налившуюся юной силой фигуру, и жадно впился в её губы, подавляя новый вскрик.

Это был не танец любви, а жёстокая схватка, в которой я брал и брал — раз за разом — своё по праву сильного, ломая её. Я заглушал робкий голос