Windows. Окна Большого города - Марина Николаевна Белкина
Как и Коля, Витька жил в коммунальной квартире. Только у них с родителями на троих было всего одиннадцать метров, и Витьке приходилось спать на широком подоконнике, который в остальное время служил письменным и обеденным столом. Зато из окна были видны звезды Красной площади. Новенькие, металлические! Впрочем, у Коли есть где рисовать стенгазету. Целых пятнадцать метров, и это на двоих с матерью. Хоромы! Коля перевел взгляд на стену, где висел портрет человека с открытым лицом в летном шлеме. Отец Коли был военным летчиком. С 1919 года – истребителем в авиационном отряде. Воевал против Деникина и Врангеля. О его смелых воздушных маневрах ходили легенды! Отец погиб в бою, атакованный врагом, подбив две вражеские машины. Награжден орденом Красного Знамени посмертно. Коля сначала тоже хотел стать летчиком, а потом решил, что его призвание – медицина. Коля пристально следил за исследованием Арктики советскими летчиками, собирал газетные вырезки и бережно хранил их в шкатулке рядом с отцовским орденом Красного Знамени. После окончания академии он мечтал работать врачом на Крайнем Севере. И стать таким, как отец. Или почти таким.
Коля часто заморгал, шмыгнул носом и опустил кисточку в банку.
– Надо воду поменять, чтобы не наляпать, – сказал он и поднялся со стула.
Прикрыв за собой дверь, он пошел по темному лабиринту коммунального коридора, заставленного тазами, велосипедами и вязанками дров. Первой была дверь в комнату рыжего Пашки, рабочего на автомобильном заводе. Впрочем, комнатой ее можно было назвать весьма условно. Бывший буржуйский умывальник был настолько просторным, что его удалось поделить на две части фанерной перегородкой. В одной части мылись, а в другой проживал Пашка, и, между прочим, у него там даже помещалась лампа и раскладушка. Через стенку от умывальника жили Казаковы, а с другой стороны – семейство Смирновых: Андрей, Женя и двое их ребятишек. Все четверо спали на большой железной кровати с панцирной сеткой. Однажды к Андрею из провинции приехала сестра Клавдия с целью поступить в Москве в педучилище. Деть сестру было совершенно некуда, и ее тоже положили на железную кровать с панцирной сеткой. Среди ночи маленькая дочка Андрея уперлась в Клавдию ногами и стала ее с кровати спихивать. Шептала своим тоненьким голоском:
– Уходи!
Сестра перевернулась на другой бок и заплакала. И вдруг почувствовала, как маленькая ручка гладит ее по волосам. Соседкам было жаль провинциальную девушку, которая «страсть как чисто» мыла полы в местах общего пользования, а вот вредную жену Андрея они, напротив, осуждали: целый день лежит задницей кверху, барыня! Коля не подслушивал, просто в коммуналке утаить что-то не представлялось возможным – слишком тонкие стены, слишком много людей, слишком тесное соседство, которое, как в густом лесу, где деревья сплетаются корнями, может быть опасным.
Дальше была дверь в комнату модистки Морганы, женщины лет тридцати. Вот уж кто барыня, так точно она! У Морганы была самая большая комната, и проживала в ней она единолично. Из-за двери комнаты доносилось стрекотание швейной машинки и запах кофе, смешанный с духами явно не марки «Красная Москва», сладостный, запретный. Коля невольно прикрывал глаза, как шелудивый помоечный кот, учуявший колбасу, но быстро одергивал себя: это запах «мещанства», бороться с которым – задача каждого советского человека. К Моргане захаживали напомаженные дамочки в мехах, которым она варила кофе в турке и по выкройкам из зарубежных журналов шила наряды. Каким образом эти самые журналы к ней попали, надо еще разобраться! У Морганы был прибалтийский акцент, хотя, жгучая брюнетка, она не была похожа на эстонку или латышку. Акцент делал произнесенные ею слова какими-то особенными, космическими, что ли. Моргана ярко красила губы и сооружала на голове сложную прическу – часть волос собрана в буклю на боку, часть струится по плечам змеями до пояса, а возле уха – малюсенькая косичка. Подозрительная и неблагонадежная личность, за версту видно. В коридоре висел телефон, установленный стараниями ее высокопоставленного любовника, чтобы Моргану «завсегда можно было найти», как шептались соседки. Моргана любезно позволяла пользоваться телефоном всем жителям квартиры. Соседи относились к ней благосклонно, но за глаза называли ведьмой и болтали, что она говорит по своему телефону с самим Дьяволом. Как комсомолец, Коля в эти кухонные сплетни, конечно, не верил и искренне их осуждал.
Под потолком протянулась веревка с бельем, которое занимало весь угол кухни. Кухня была густо заставлена столиками (по числу квартир), в углу находился рукомойник и две печки, которые топились дровами. Поверх лежали чугунные плиты – их тоже делили соседи. Коля вошел на кухню и застыл, как памятник Пушкину. За столиком возле распахнутого окна сидела Галя, студентка третьего курса МГУ, в компании ректора Академии Ленского. А за окном пел апрель, рвался в коммунальную кухню свежим ветром, по которому летела белоснежная занавеска. Галя в белом платье – она любила и часто носила белое – не сводила синих глаз с Ленского, а тот смотрел на нее. Колю они положительно не замечали.
Галя никогда не обращала на Колю внимания. Смотрела как на нуль, поделенный на бесконечность. Только однажды, когда Коля болел и лежал с жаром один, потому что мать ушла на смену, приоткрыла дверь в его комнату. Бесшумно вошла и положила руку ему на лоб. Вышла и вернулась с мокрым полотенцем. Сказала: «Бедный!» и погладила по волосам. На следующее утро жар спал, и Коле показалось, ему это только приснилось. Но полотенце лежало на постели. Белого цвета, который так любила Галя.
А еще Галя обожала музыку. У ее родителей имелся патефон, и из-за стены их комнаты летела «Рио
Ознакомительная версия. Доступно 16 из 80 стр.