Вячеслав Верховский - Я и Софи Лорен

– Что ты, преданный идеям ленинизма?!

А я ж не комсомолец никогда, не говоря уже о пионере…

И я решился, и с запекшейся обидой:

– Так, спасибо вам за все – и до свидания!

Взвалил я на себя, привычно сгорбился. И войдя в трамвай ближайшей марки, мешочник, я надсадно пробубнил:

– Бюст Ленина отдам! Отдам в хорошие…

Я был приятно удивлен: видит Бог, так легко и вдохновенно в жизни окать мне еще не приходилось!

Только жаль, что мне опять не до женитьбы…

История такая. Я же был в Москве, у близких родственников. Ну, Москва – Москву описывать не буду. Открой любой путеводитель – и пожалуйста.

Туда я ехал безо всяких происшествий. А обратно…

Отсек в плацкартном, он мне сразу не понравился. Во-первых, первый. Дальше – больше: пара-тройка человек детей. Дети двоились-троились в глазах у меня под ногами. Сновали, копошились эти дети, болезненно резвясь. Они прыгали по полкам. Они вели себя как дети, даже хуже. Они втягивали в прятки. А куда от них? В рундук? Как попутчики – они мне не пришлись. Жара, отсек. К тому же эти дети, представляете?! Уронили содержимое стола едою вниз.

А еще соседка по отсеку, их родительница. С виду вроде бы нормальная она, если не считать дефекта речи. Например. На меня «мушчына» говорила. И не просто там «мушчына», если бы! Она требовала действий, от меня. И недвусмысленно:

– Мушчына, опрокиньте з верхотуры мне матрасик. А мушчына, мне подушку?! Подавать – так подавайте уже сразу! – и что-то там: – Сымите мне опять! – и к тому же: – Прыглядите за дитём (когда их пять)!

Я при ней как гувернант на побегушках…

В общем, кажется, к тому оно и шло: цель моей жизни стала ясной мне до боли: хотя бы на ближайших полчаса – уже не слышать этого «мушчыну» ни за что. Надеюсь, он насточертел уже и вам. Не тут-то было!

– Мушчына!

– Что еще?!

– Мушчына, детка, если вам не трудно, – а шо здесь трудного? Лягте на вторую полочку сюда. Потому шо с нижней, извиняюсь… Падать будет мне – куда сподручней!

Ну, мушчына, то есть я, – я, конечно же, улегся на вторую.

Она мне:

– Дай вам бох!

И тишина!

Я рано радовался…

Ночь. Я сплю себе на верхней полке, тут слышу за окном: Казачья Лопань, это остановка.

Полвторого или где-то рядом. Крик в ночи. Кто? Женщина, которая «мушчына»! Кричит она – меня:

– Мушчына! – заполошно и придушенно.

Я очнулся. Что еще такое?! Днем исправно отработал я мушчыной, так хоть ночью дай побыть мне… Умоляю! Не мушчыной – просто человеком!

Нет, как заведенная – «мушчына»!

Господи, ну что тебе еще?! Опять какую-то услугу оказать? А никакую!

Она кричит:

– Мушчына!

И не спокойно так кричит. А истерически!

А повторюсь: я отдыхаю на второй. И только я хотел открыть свой рот – она сама:

– Не лезьте ко мне у трусы!!!

О! Только этого мне ночью не хватало! Сон слетел, ему немного надо. Я поднес свои руки к глазам, чтоб удостовериться на месте: ручки-то, как говорится, – вот они! Ну дела: «не лезьте у трусы!»

И ее ж никак не прошибешь. Хотя с виду вроде бы нормальная:

– Мушчы-и-и… – возня, сопенье, потасовка, колотнэча…

Скосил глаза, насколько позволяли, вижу: там внизу… Я сразу понял, что не я один мушчына. И точно! То однозначно был уже не я. И на ее: «Муш… Муш… чына! Ах! Не надо!..» – какой-то голос, в правоте уверен на все сто, увещевает буднично устало:

– Это мой долг, ну что ж вы это самое…

Вот так поворот сибирских рек в одном отсеке! Глаза привыкли к темноте – и что я вижу?! Другой мужчина, незнакомый мне заранее, у попутчицы чего-то домогается:

– Это мой долг!

А она забилась, заметалась, затрепетала вся, сердечная. Но силы оказались не равны, и он цепко зафиксировал ее.

– Какой долг, мушчына, вы чего?!

– Профессиональный, не мешайте.

– А-а-а…

Гинеколог, что ли? Нет, конечно! Здесь Казачья Лопань. Здесь таможня! И так спокойно, с достоинством, но и с не меньшим рвением он таки ей туда, ну, в эти самые… А она уже хрипит:

– Мушчы-ы-ы! – и тишина.

По вагону ходят храпы: «Хр-б-б!..»

Он на хрип ее не реагирует, она уже сказала свое слово. Тут я вижу (с темнотой мои глаза уже на «ты»): он оттуда извлекает вот такую упругую пачку – он так пальцем пробежал-прошелестел – и громогласно объявляет ей диагноз, как будто в назидание потомству:

– Так, одной пачкой 10 (десять) 000 (тысяч) долларов валюты!

Глаз наметан, и, скорее, не ошибся. Я обмер: это ж надо?! Чтоб так вычислить!

И тут все, кто делал вид, что они спят, враз очнулись – весь плацкартный № 8 – как будто только этого и ждали и так слаженно и изумленно выдохнули:

– Ах!

Еще б не «ах!»: одной пачкой целых десять тысяч!

Она, конечно, тут же сникла, что попалась. И он не преминул:

– Пройдемте в тамбур! – пригласил ее на выход. Но поначалу та никак не приглашалась:

– Никуда идти я не пройду!

Но силой закона… Нет, не волок, но очень настоятельно. А эти все опять храпели, как один, или притворялись, что храпели – наши люди, что еще сказать? Поплелась за ним, как обреченная. Кто еще не знает: выводят в тамбур, чтобы дожимать.

Что они там выясняли, – мне неведомо. Вероятнее всего, контрабанду ту они по-братски… То есть, она все ему, как брату, отдала. Вернулась убитой, вся опухшая от слез. На вялых и безжизненных ногах. Упала, опустошенная в прямом и переносном, на рундук. Слезы кончились. Сидит, и ни «мушчына», ничего уже, а только, доходя, так тихонько подвывает: «И-и-и…» – осиротевши на большую сумму денег.

Хотел я было успокоить:

– Ну, не плачьте!

Я хотел. А потом подумал: плачь не плачь…

Такая бедная!

Какая бедная, она еще не знала…

И вот тут… Теперь, прошу: внимание!

И тут к нам входит! Настоящая!! Таможня!!!

Лет до пятнадцати я находился под домашним арестом. Таких, как я, лицемеры с умиленьем называют «домашний ребенок». Но чего нам это стоило, домашним! Нет, из дома я, конечно, выходил. Обычно в школу. Но не один, а с папой, и обязательно за ручку – да, вот так. И так, представьте, до восьмого класса.

Я это помню, как сейчас. Идем мы в школу. Вот-вот она уже за поворотом. Я молю:

– Ну папа, отпусти! – неловко мне.

Некоторые в классе уже любят друг друга, и не только с помощью записок, а он меня за ручку – стыдно, да? Все потешаются.

И представьте, я вырвал руку из его ладони! То была неслыханная дерзость. Мой папа неприятно изумился:

– Слава, я не понял.

– А чего не понимать? Уже не маленький…

А на море! Это ж были экзекуции: «Слава, ну-ка, быстро из воды! А ну, не загорай! Не пригорай! Слава, от детей подальше! Выплюнь косточку! А я сказала: выплюнь! Вот зараза!» – это ужас! Прощай, свободная стихия, – здесь родители!

И я решил порвать с такой обыденностью. Я не животное – меня пасти не надо. Сколько жизни той: я хочу – один – увидеть мир! И в десятом классе взбунтовался:

– Всё, я больше не могу, долой «за ручку»! Дети, убегая из домов, совершают в мире кругосветки. Я не хочу из дома убегать, я хочу уехать – и вернуться. Но, чтоб вернуться – я хочу уехать, вам понятно? Короче: я свободный человек, мне по свету нужно разъезжать!

Те – ни в какую:

– Сам?! Ну, ты совсем! Ты погибнешь, Слава! Ни за что!

Сколько слез, истерик, причитаний! Но я же, кто не знает, я упертый! Мои буря и натиск оказались таковы, что они дрогнули:

– Езжай, куда ты хочешь…

Я хотел!

Я хотел на Соловки – и посетил. Сам, а не за ручку, между прочим! В Одессу – и она открылась мне. Как и Москва, и Ленинград, и Шувеляны…

«Родители берут реванш карманами», – я написал и сразу оценил: вот как быстро я до главного добрался!

Когда из дому я впервые уезжал… Боже, и чего я не наслушался! Особенно запомнилось одно: «Слава, ты домашний же ребенок, ты такой наивный и доверчивый, что тебя сочтут за честь обворовать, так позволь…» – и предлагают вшить мне под одежду несколько карманов. Этих «несколько», как оказалось, где-то тридцать. Я был подшитым с ног до головы.

– Зачем?!

– Вот! Если деньги украдут из одного, – а ты такой: у тебя же украдут наверняка, – так есть другой, а если из другого, для чего же третий и так далее?! А на остаток ты продержишься достойно. И еще: как ни крути, кругом же люди, – не уставай свои карманы инспектировать…

Идею я, конечно же, приветствовал. Что, вез я много денег? Та какое?! На карман – ну, рубль, ну два, от силы, пять…

И вот Одесса, Ленинград, Москва… Я хотел увидеть мир, какой он в жизни.

Предположим, еду в Шувеляны. В отсеке – приличные люди… И тут я вспоминаю наставленье: «Проверяй! Не ровен час, все мы люди, все мы одинаковы!» И я, по маме, начинаю бдить. Так, ведем беседу, интеллектуальную: что почем да где и как? Как вдруг меняюсь я в лице и начинаю судорожно шарить с ног до головы по всем без исключения карманам. А вдруг меня уже?! Глаза блуждают против часовой, от напряженья вылезают из орбит, пошла испарина…