Сергей Пономаренко - Час Самайна
«Так живу скучно, только работаю. Иногда выпиваем, но не всегда. Я очень сейчас занят. Работаю вовсю, как будто тороплюсь, чтоб поспеть. Рад очень, что вам понравилось в селе. Ведь оно теперь не такое. Ужас как непохожее.
Целую вас и люблю. С. Есенин»
Галя зажмурилась, затем открыла глаза.
«Так лучше. Словно письмо мертвеца к другому мертвецу, пока еще живому, — подумала она. — Можно представить, что есть другой мир, немного похожий на наш, может, только более унылый, и Сережа, жалуясь на скуку, работает там, пишет стихи и… ждет меня. Ведь он меня любит — об этом говорят его слова в конце письма».
Аккуратно положила письмо на место. Посмотрела на наган, лежащий на столе.
«Все так просто. Взять его в руку, приставить к виску… Нет, некрасивая буду лежать в гробу, лучше в сердце. Удар свинца — и в небытие…»
Представила, как от выстрела кровь зальет бумаги, которые так бережно собирала, и это ей не понравилось. Встала, набросила пальто, взяла извозчика и поехала на Ваганьковское кладбище.
Стояла чудная зимняя погода с легким морозом, окрасившим Галины щеки слабым румянцем. Народу на улицах было много, детвора тащила санки, собираясь на ближайшую горку. Дышалось легко, но на сердце у Гали было неспокойно: она никогда не меняла принятого решения, так будет и в этот раз.
«Можно повременить, выждать, пока исполнится год со дня смерти Сережи, но тогда здесь будет людно и могут помешать, — подумала она, проходя сквозь кованые ворота и кивнув сторожу, выглянувшему из будочки. — А хуже всего томиться этой мыслью, словно приговоренный к смерти. Я тоже не железная, могу дрогнуть — и тогда всю оставшуюся жизнь буду презирать себя за малодушие».
Недавно выпавший снег накрыл кладбище белым ковром, и ей пришлось протаптывать тропинку к могиле. Ноги промокли.
«И мне их уже никогда не высушить», — подумала она, останавливаясь возле могилы. Достала заранее заготовленную записку и еще раз прочитала: «Самоубилась здесь, хотя и знаю, что после этого ещё больше собак будут вешать на Есенина. Но и ему, и мне это будет всё равно. В этой могиле для меня всё самое дорогое, поэтому напоследок наплевать на Сосновского[21]и общественное мнение, которое у Сосновского на поводу».
Достала папиросу, закурила. Никогда табачный дым не был так приятен, как сейчас. Хотелось курить папиросу за папиросой, но она сочла это малодушием и после второй перешла к исполнению намеченного. Достала наган… Но вдруг у нее возникла одна мысль, и она, сунув его в карман, написала на коробке из-под папирос:
«Если финка будет воткнута после выстрела в могилу, значит, даже тогда я не жалела. Если жаль, заброшу её далеко…»
Достала наган, в левой руке держала финку — один из немногих подарков Есенина. В перчатках было неудобно, и она, сняв, спрятала их в карман.
«Как глупо! Будто они могут пригодиться мне в будущем, — подумала она. Металл слегка прилипал к пальцам. — Все так прозаично, просто. Выстрел — и меня не будет. Все вокруг останется, а меня не будет. Я буду лежать на снегу и остывать, и ничего от этого не изменится, все будет идти своим чередом… Только меня уже не будет».
Предательские мысли заставили руку дрогнуть, пальцы задрожать, и Галя не стала больше тянуть. С мыслью «Я иду к тебе, Сергуня!» она нажала на курок. Осечка. Она слышала, что с наганом это бывает крайне редко, а вот сейчас случилось. Видно, судьба давала ей шанс одуматься. Она нацарапала на коробке папирос «1 осечка» и не изменила своего решения, хотя внутренний голос убеждал, что даже приговоренных к смерти второй раз не расстреливают, оборвавшихся висельников не вешают. Но она знала, в отличие от внутреннего голоса, что это неправда: в подвалах ЧК расстреливают до конца, без шансов на спасение. Вторая осечка вызвала удивление, третья — раздражение.
Барабан в нагане двигался, каждый раз щелчком сообщая об осечке. Она не знала, что однажды, напросившись на ночевку, Женя заменила пули в нагане на проваренные, трезво рассудив, что если просто его заберет, то найдется масса других способов свести счеты с жизнью. Но этим утром Галя по непонятной причине вынула из барабана все патроны и снова его ими же зарядила. Только один патрон упал и куда-то закатился. Тогда она зарядила наган новым, «свежим» патроном, шестым в барабане.
«Это судьба, — подумала Галя, когда наган пятый раз дал осечку, что было равносильно чуду. Ее палец устал нажимать на тугой спуск. — Последняя попытка… И если она будет неудачной, то мне суждено жить».
Но на этот раз наган ударил свинцом прямо в сердце, и ее тело, словно тряпичная кукла, безвольно упало рядом с финкой, застрявшей в снегу, и наганом, окрашивая все в красный цвет крови. На выстрел прибежал перепуганный сторож, который давно заприметил странную женщину в мужском клетчатом кепи и в черном поношенном пальто, навестившую кладбище в начинающихся сумерках, а теперь слабо подававшую признаки жизни. Это грозило неприятностями, и он бросился в сторожку, открыл дверь комнаты начальника, где был телефон, поднял трубку:
— Барышня! Алле! Срочно соедините с милицией! Милиция! Тут самоубивца, вся в черном, с наганом! Приезжайте, пока жива!
— Разберемся. Давай адрес, — ответили ему.
Через полчаса бездыханное тело Галины Бениславской погрузили в повозку и отправили в анатомический театр на Пироговку. Сторож, обрадованный тем, что в кармане самоубийцы нашли предсмертную записку, которая сняла с него все подозрения, налил себе в кружку целую четверть и выпил не торопясь, словно чай, за упокой души.
— 37 —Смерть Гали Женя восприняла как катастрофу и серьезно заболела нервами, так что ее положили в больницу Сербского. От сознания, что до нее здесь побывали Есенин и Бениславская, Жене стало еще хуже.
По ночам они по очереди навещали ее, но никогда вместе. Сергей читал свои стихи и объяснял, что истинный поэт не должен принадлежать ни к какой школе, ведь стихи идут от сердца, от восприятия мира, а школы связывают по рукам и ногам. Только свободный художник может нести свободное слово.
Галя жаловалась на несчастную судьбу и на то, что Женя, подруга, ее не уберегла. Женя плакала, просила простить и объяснить, как она должна была поступить. Галя, сделав строгое лицо, отвечала: «Сама знаешь», «Не строй из себя дурочку», «А ты подумай» и тому подобное, а потом исчезала. Раза два появлялась Нина Сац и, каждый раз снимая прозрачную косынку и демонстрируя красные родимые пятна, убеждала, что Яша принадлежит только ей и никому больше. Женя чувствовала, что это только начало, и вскоре к ней хлынула лавина ночных посетителей. Здесь была мама, укоряющая за то, что бросила ее больную умирать, а сама уехала; Иван, красный командир, сообщивший, что погиб при взятии Крыма, и в его смерти виновата она вместе с Блюмкиным; Володя Кожушкевич, умалчивающий об обстоятельствах своей смерти, но заявляющий о ее доле вины в этом, и еще много других — знакомых, юнкеров, подруг, объявляющих о своей смерти и частично обвиняющих в ней Женю.