Игорь Удачин - Ковчег

Занудин наблюдал замешательство публики — замешательство тяжкое, густое — и пытался угадать, долго ли оно еще продлится.

— А знаете что? — рявкнул Сад Вашас. — Я почитаю вам стихи. Ха-ха-ха. Вы понимаете, о чем я? Стихи!

Сад Вашас размахнулся и выкинул микрофон в зал.

Он прохаживался взад-вперед и читал обещанные стихи, но слышали его, должно быть, единицы — та малочисленная кромка толпы, что находилась у самой сцены.

Замешательство зала постепенно начало сменяться ропотом и дерзкими выкриками, а вскоре превратилось в неудержимый рев негодования. Сада накрыло волной бутылок и жестяных банок из-под пива, со злобой брошенных из зала. В него летели даже яйца и помидоры (и откуда только в таком количестве взявшиеся?). Но Сад Вашас стоически дочитал стихи до конца и вновь принялся провоцировать толпу. Гнилое яйцо попало ему в переносицу и, залепив глаза, растеклось по щекам. Зал разразился громогласным хохотом. Все вокруг опять принялись подскакивать и толкать друг друга, неистово визжать и улюлюкать.

Занудин вжался в стену и забитым взором наблюдал за этими людьми, все больше и больше походившими на стадо диких обезумевших животных. Но когда он перевел глаза на Вашаса — ровным счетом не успел ничего понять…

Вашас разбежался и прыгнул. Могло показаться, его прыжок и падение так продолжительны, что за это время мир успеет постареть или переродиться. Занудин вздрогнул, и кровь прилила к его лицу. Сад Вашас нырнул в самую пасть беснующейся толпы. Роковое соприкосновение тотчас породило живую волну. Толпа в месте падения резко уплотнилась, затем отхлынула назад и вновь накатила, захлебываясь в ярости расправы. В какой-то момент растерзанное тело Сада Вашаса опять поднялось над толпой и по рукам, раскачиваясь из стороны в сторону, словно осиротевшая шлюпка, пережившая крушение корабля, вернулось обратно на сцену. Вашас был мертв… В этом не оставалось никаких сомнений.

Занудин зашатался и побелел. Его щеки раздулись. Он обеими ладонями зажал нижнюю часть лица, но рвота все равно брызнула сквозь пальцы, потекла по локтям и груди.

— Ну что ж!.. — закричал в зал конферансье, с трудом выбравшийся на сцену. — С нетерпением ждем следующего нашего гостя… Курд Комбайн!! Просим, просим. Встречайте. Просим…

Занудин сломя голову бросился бежать прочь от увиденной и потрясшей его вакханалии…

Заснуть никак не удавалось. Занудин ворочался с боку на бок, закрывал лицо подушкой и, изгибая взмыленное тело, скользил ногами по стене. То, с чем столкнулся он в «конференц-зале», обернулось очередным неизгладимым потрясением — но снова ни на шаг не приблизился Занудин к ответам, которые бы хоть что-то прояснили. Вместо этого Занудину стало мерещиться, будто нескончаемая вереница призраков проплывает в темноте мимо его постели, корча рты и тряся слюнявыми языками…

Измаявшись и окончательно потеряв надежду на сон, Занудин решил спуститься в холл за выпивкой. Он очень удивился, когда, выйдя в коридор, наткнулся на Музыканта. Сосед по этажу сидел на полу, прислонившись спиной к двери своего номера. Выглядел Музыкант изрядно помятым. В руку словно вросла бутылка абсента, и он даже волосы, что лезли в глаза, поправлял бутылочным горлышком. Остановившись напротив Музыканта, Занудин вдруг раскраснелся — неожиданно вспомнил, что так и бросил его в беспамятстве там, внизу…

— Что, не спится? — пьяный прищур Музыканта показался Занудину непривычно омерзительным.

— Еще бы, — пробурчал Занудин и, неловко потоптавшись на месте, присел рядом.

— На, выпей, — рука Музыканта медленно протянула бутылку.

— Благодарю, — Занудин издал шумный глоток и зажмурился.

Абсент был необычайно крепким, приторным и отдавал лакрицей. Дурманящая теплота стремительно и невесомо разлилась по всему телу.

Дальше просто сидели — молча и без движения. Музыкант, показалось Занудину, искоса за ним наблюдал.

— Рассказал бы хоть о себе, — первым прервал тишину Музыкант. Голос его прозвучал сухо и равнодушно, точно принявшая форму речи зевота.

— Что рассказать?

— Про детство, например. Помнишь свое детство-то?

— Детство — горькая иллюзия, больше ничего.

— Про авиакатастрофу расскажи.

— Какую авиа… — не понял Занудин, но когда сообразил, пришлось что-то невнятно промычать и, повесив на физиономию скорбную гримасу, отчаянно отмахнуться.

— Несладкие воспоминания, да? — забирая из руки Занудина бутылку, посочувствовал Музыкант.

— Угу, — буркнул Занудин.

— Перепугался, небось, не на шутку — представляю себе. А что?.. — Музыкант громко икнул. — Нет, выходит, у тебя никого? Семьи, друзей… Так ведь?

— Что правда, то правда. Нет семьи. И друзей нет. В друзей я, скорее всего, попросту не верю. Да и вообще — не люблю я людей! Отчего я только здесь вдруг понял?.. Я просто не люблю людей… — Занудин уставился в разверзнувшуюся перед собой, вселяющую в душу страх, пустоту.

— Бывает.

— А у тебя, Музыкант, семья есть?

— Не помню! — подавился ядовитым смехом Музыкант и, перестав хохотать, затянул фальшиво и заунывно: — Что-то с памятью мое-ей ста-ало-о-о…

— У меня спрашиваешь, а сам вон скрытный какой, — обиделся Занудин.

— С тобой мне все ясно, — пропустив мимо ушей реплику Занудина, заговорил Музыкант с неожиданным напором, — только такого, как ты, сюда и могло занести. Здесь все ― без прошлого и без будущего. И все ужасно от всего устали. Елозят, вынюхивают, чего-то пытаются сотворить. А для кого? Для людей?! Да плевать на людей!..

Занудин окинул Музыканта изучающим взглядом — тот напивался на глазах.

— А что, Сад Вашас-то с концами, а им все как с гуся вода? — попытался сменить тему разговора Занудин. Кроме того, что случилось этой ужасной ночью, в голову, хоть убей, ничего не лезло.

Музыкант нехотя вскинул пренебрежительно-ехидный взгляд на Занудина.

— Наив ты, наив, Занудин. Я вот дам руку на отсечение, что этот мальчишка уже не первый раз так героически погибает. Понимаешь?

— Не совсем, если честно.

— Фарс дурацкий… мазохизм… рефлексия… выворачивание локтей собственной тени… То ли искупления ищут, то ли еще гаже измараться хотят. Разойдутся ― уже не остановишь. Тьфу!! Взялся же я тебе, к чертям собачьим, разжевывать эту дребедень!

Неизвестно, что так рассердило Музыканта, но он напрочь отвернулся от Занудина и даже заслонил лицо бутылкой, давая тем самым понять, что «аудиенция» закончена.

Занудин вздохнул и, тяжело поднявшись с пола, плетущейся походкой возвратился к себе в комнату. Алкоголя больше не хотелось. Бесцельно послонявшись из угла в угол, устроился с ногами в кресле и вперил взор в потолок. Против воли задумался о том, насколько все же труслив и беспомощен человеческий разум, а потому и сам человек — не что иное, как пучок темных, им самим не разгаданных ощущений, томительных переживаний и неадекватных эмоций, превращающих жизнь или в дешевую клоунаду, или в тупое отчаяние.